ПРЕДИСЛОВИЕ

[1]
С древних времен по сегодняшний день, как всем известно, течение истории носит кровавый характер। Ценное в нем – кооперация, социальный и технологический прогресс – добывается в переплетении с насилием; к лучшему в целом идут изменения, но незаметные на глаз современников и с колоссальными отступлениями. Неравнодушному к общественным делам наблюдателю невозможно взирать умиротворенно на состояние дел. Бросается в глаза отсутствие согласованной стратегии, приемлемой всем перспективы, завязание в конфликтах. После всех пертурбаций прошлого века и последнего времени разочарование преследует самых увлекающихся, кто недавно веровал. Веровал в социализм, веровал в свободное предпринимательство, демократию. Бывали моменты, когда казалось, длительный спор решен, больше ломать голову незачем, действительность быстро пресекала упования, возобновляя горечь разочарований. В чем источник конфликтов и неурядиц? Главные неприятности доставляют соперничество и соревнование - столь же несравнимый по эффективности, сколь и противоречивый способ развития. Высокоценимые свободы, напряженный труд, технические достижения в сочетании с соревнованием, скудостью и неравенством, не удерживают от общественных расстройств и зачастую выглядят тщетными. В обстановке чудовищных разрывов в состояниях и возможностях лучшие порывы общественных групп идут насмарку. То же видим и в последних событиях: казавшиеся сокрушенными революционные и бунтарские движения [३]возрождаются, и притерпели при том удручающее превращение – религиозный экстремизм. Нестабилен мир, лишенный продвижения, или вернее, недостаточно устремленный к изживанию несправедливостей - картина, под впечатлением которой мысль возвращается к исходной точке, той, с которой левые движения начинали в недавнем прошлом. Новый опыт и старые болезни побуждают трудиться над новыми планами по совмещению целей и интересов. Нижеизложенное – продукт такого рода упорствования, представленный, как замысел, но, по убеждению автора, содержащий основу, достаточную, чтобы быть доведенной до сведения общественности. Подход традиционный, состоящий в преодолении неравенств. Не полное и быстро предоставляемое преодоление, каким шли в прошлом, но не менее действенное и по приемам существенно отличающееся от всего, чем оперировали раньше. Своеобразие в том, что откладываются в сторону такие меры, как исключение эксплуатации, сближение социальных положений и даже материальное довольствие. Выравнивание без сближения положений должно казаться странным, но такова суть. Прием предстает не в качестве единичного акта, а растяженной деятельности, нацеленной на совместное достижение общности культурных состояний. Под этим имеется в виду общность развития, что также означает преодоление отсталости и в конечном счете - общность судеб. Принцип не изобретенный, заимствованный из действительности и по сути представляет осознанную реакцию на давнее жесткое требование истории. По другому: заключает в себе упорядочение уже бытующей кровавой практики. Той практики, которая, [4]несмотря на все недостатки, остается важной частью достигаемого прогресса. Чем характерен задуманный здесь прием? Известный первооткрыватель древности Архимед высказал когда-то пожелание обладать рычагом, чтобы перевернуть мир. В излагаемом проекте делается попытка представить нечто подобное. Принцип заключается в чередовании общественными положенииями. Именно это средство выглядит наиболее эффективным в противостоянии губительной особенности человеческой природы - неограниченной социальной (социальной, не биологической!) преемственности. Социальная преемственность уводит эволюцию общественных групп в разных направлениях, что порождает столкновение интересов, нестабильность и общественные катаклизмы. Прием медленнодействующий, тем не менее немедленный эффект значительный. От чередования нити тянутся к пониманию равенства в новом качестве, к иному восприятию общественной эволюции и даже живой природы в целом. Выходят наружу новые понятия и ценности, объяснения и интерпретации – о причинах революций, тщетности изолированно взятых экономических успехов, военных побед и пр॥ Уместным становится пересмотр истории, чему представлено несколько примеров из числа тех, что казались самыми необходимыми для уяснения существа социальной преемственности. Отобрано самое (по мнению автора) показательное, особо остро задевающее общественное самочувствие, русское в особенности. При этом велико было желание не углубляться без нужды в детали, полагаясь на свойство исторических явлений распадаться на типовые образцы, немногих примеров которых достаточно, чтобы[5] ухватить суть идеи. К сожалению, доказать непреложность периодических смен ведущих общественных слоев весьма затруднительно не прибегая к подробностям. Книга в первую очередь обращается к читателю-профессионалу, историку, специалисту по философии истории. Но представляется совершенно невозможным и даже недопустимым пренебрегать привлечением широкой публики. Или хотя бы части её, не слишком погруженной в будничные заботы, стремящейся иногда отвлекаться, познавать и лучше разбираться в жизни. Это - важный контингент читателей. Желательный контингент! По прочтении книги должно будет создаться впечатление, что история как наука только вызревает. Особым образом вызревает, параллельно объекту исследования, т.е. самому обществу. Движущие силы событий, их значимость находятся в постоянном пересмотре и уточнении. Стараясь действовать с учетом прошлых представлений, автор попытался внести свой вклад в исследование общественной жизни. Насколько удалось, в конечном счете судить читателю. _________________

КЛАССИЧЕСКИЕ РЕВОЛЮЦИИ

Русская революция – самое значимое из всего, что произошло на мировой общественной арене в прошлом веке. Огромным явилась она потрясением, тяжелым испытанием, а также и проверкой ценностей. Оценки многочисленны и противоречивы, их правота или ошибочность формируется ходом дальнейших событий. Прежде всего уместно задаться вопросом, насколько русская революция хорошо понята. Все ли ясно из того, что ею совершено и достигнуто? В чем смысл принесенных жертв? Обычный ответ укладывается в два слова – «экспериментирование с социализмом», неудачное и извращенное в глазах многих. На момент, когда пишутся эти строки, так думают журналисты, историки, государственные деятели. И как же они обманываются, какое глубокое обнаруживают непонимание! В действительности в качестве главного назначения выступило другое, весьма значимое, - обширное смещение старых руководящих классов, замена их состава новыми людьми снизу. Под этим углом зрения происшедшее представляется в гораздо более выдержанном и последовательном виде, и мало того, в качестве всего лишь очередного, хотя и самобытного, проявления коренной стороны общественных отношений. О ней, об этой стороне общественной жизни, пойдет здесь разговор. Начнем с того, как подходить к революциям как явлению. Сосредоточимся для начала на четырех революциях, которых зачислим в категорию классических. Это - английская, французская, русская и китайская. Где они начинаются и где кончаются? Вопрос на первый взгляд элементарный, но отнюдь не праздный. Всю русскую революцию, например, долго сводили целиком к одной дате - 7 ноября (по старому стилю 25 октября) 1917 года), конца ей не назначалось. И таков не единичный случай, в прошлом и поныне в самооценке революционные страны неизменно впадали в того же сорта заблуждение. Особенная неразбериха по той же причине - неосведомленности о назначении революций - происходит с датой их окончания. Например, в какой ни заглянуть источник, можно быть уверенным, конец французской революции располагается в преддверии восшествия Наполеона. Позволим себе другой подход. Будем под революцией понимать период времени, заполненный специфической целенаправленной деятельностью, по завершении которой общественное устройство и функционирование стремятся возвратиться (и часто полностью возвращаются) в исходное состояние. Возвращение, каким бы оно ни было, к старой форме существования и будем принимать за конечный пункт революций. Английская революция при таком подходе распространяется от Стюарта до Стюарта (смещения Карла I, возведения Карла II), французская - от Бурбона до Бурбона (Людовик XVI в начале, Людовик XVIII в конце). О русской и китайской революциях приходится выражаться по-другому - от капитализма до капитализма. Социализм, изобретение позднего времени, присутствовал не всегда, обязательно другое - насильственные социальные перестановки. Одних, давних обитателей престижных положений, уводили за кулисы, других, попроще, выводили на сцену. Если социальные перестановки составляют назначение и смысл революций, как охарактеризовать перемену в предшествующих и последующих общественных состояниях? Есть ли она вообще? По новому определению общественное устройство (будем выражаться структура) до и после революции может оставаться прежним. На главное место выходит вопрос о положении дел с социальной преемственностью, которая сводится к воспринятию потомками выработанных качеств и общественных положений предыдущих поколений. Длительное пребывание в некотором общественном положении формирует способности, натренированность и склонности. Образуется специфика и разрывы в уровнях развития, что накладывает влияние на характер социальных отношений. В обыденной установившейся жизни социальная преемственность имеет тенденцию сохраняться беспредельно, закрепляться как бы навечно. Революции нарушают этот порядок, смещают старую элиту и на её место утверждают новую.[1] Оговоримся, сказанное о социальной преемственности не означает абсолютную её непроницаемость, неизменную замкнутость руководящего слоя. Чувствительным образом действуют экономические процессы, культурный слой растет, дверь пребывает в приоткрытом положении; причем, по мере того, как история уходит дальше, во все большей степени приоткрытом. Фактически сошли со сцены кастовые сословные ограждения и привилегии; в распределении по ступеням иерархии, титулы графов, баронов, князей не играют той роли, как когда-то, однако в нынешних, так называемых стабильных процессах обратного движения в социальной иерархии все еще нет. Прошедшие вверх закрепляются в поколениях, вниз не спускаются, не проваливаются (разве что очень редко на тот манер, как барон из пьесы Горького «На дне»). В условиях стабильности внушительная подминаемая нижняя часть общества без специальных мер обречена на вечное (вечное!) в своем положении пребывание, прозябание и отставание. Признано, что общественные положения людей определяются их способностями, но способности в свою очередь определяются положениями (воспитанием, тренировкой, связями), круг замыкается. Итак, финальный итог революций заключен в разрыве сложившейся преемственности, но не только в этом. Ценное возникает следствие – установление на протяженный срок налаженного межклассового сотрудничества между низами и обновленными верхами. Выходит на свет другая важная характеристика общественного состояния. Значимая особенность классических революций - многоступенчатость. За исключением Англии, где сорвана была попытка выйти на арену очередного общественного эшелона, все остальные разбились на три этапа. В этом разделении проявилась непростая организация процессов, которые мы уже имели шанс назвать обновлением верхов или просто - обновлением. Как только брешь в стене устоявшейся преемственности оказывалась проломанной, в нее наперебой устремлялось множество классов в определенной последовательности, начиная с ближайшего к поверхности и далее со все более и более отдаленных общественных глубин, действуя друг с другом и в союзе, и в противоборстве. Примечательной особенностью революций является экспансионизм: Кромвель и Ирландия в английской революции, Наполеон – во французской. Советский Союз и Китай, действуя в соперничестве, тоже не были лишены амбиций, если не территориальных, то политических. Революционным экспансиям, как и революциям вообще, случалось быть не одним только бесплодным разбазариванием ресурсов, подчас им находилось полезное назначение. Через экспансию происходило расширение обновлений (за счет той же Ирландии, например), вклад мог выражаться также в обогащении опыта и представлений. Сказанное станет понятней в дальнейшем. Тот факт, что у русской революции есть близкие последователи от Китая до Кубы, свидетельствует о весомости явления. В стремлении углубиться дальше в анализ, разобъем все общественные столкновения на две сферы. Ту, что проявляется в революциях и социальных перемещениях, отнесем к сфере выяснения «кому кем быть» или попросту, «кем быть». Внушительная сфера, в её состав, полагаясь на глаз, можно занести где-то около 80% всех внешних и внутренних войн и столкновений; остальные отходят к другой сфере – «что и как делать» или для краткости «что делать». Очевидно, те, кто сводят русскую и китайскую революции к опыту с социализмом, причисляют их к сфере «что и как делать», мы же с нашим подходом отнесем их деятельность к сфере «кому кем быть»; то же в отношении английской и французской революций. Разделение на вышеописанные сферы вносит более осмысленный порядок в события, особенно ценный в запутанных явлениях, когда политические силы действуют совместно и параллельно с разного рода целями и домогательствами. По ходу совместных, что случается нередко, революционных деяний в обеих названных сферах послереволюционные и дореволюционные состояния могут в точности не совпадать. Русскую революцию, например, исчислять от Романовых до Романовых не приходится. Здесь наряду с обширными социальными перестановками свершилось нечто в общественном устройстве (структуре), именно, переход от монархии к республике, что в определенной мере относится к сфере «что и как делать». Сказанное продемонстрируем конкретным описанием событий. С ними все звучит убедительней. Начнем с английской революции (1640-1660). Три политических течения: пресвитериане, индепенденты, левеллеры. Пресвитериан, наиболее состоятельную часть буржуазии, также и ближайших кандидатов на выдвижение, в помыслах и деяниях отличала умеренность. Более решительно настроенная основная масса оппозиции, напиравшая на них сризу, внушала им недоверие. На противоположном конце спектра пробивавшимся из самой глубины размашистым радикалам - левеллерам - очередь проявить себя пришла последней. Случилось так (и отнюдь, видимо не случайно), что на заключенных «посередине» индепендентов и выпала ведущая роль и наибольшие приобретения. Началу революции предшествовал длительный период раскачки, характерный нарастанием трений между королем и парламентом (до сороковых годов XVII века). Внешне предмет конфронтаций долгое время был чисто структурного плана, ограничен вопросами торговли, налогов и поборов. Социальные перемещения не упоминались, но у современников, повидимому, уже тогда было основание задумываться, на что еще с обретением влияния распространятся претензии парламентариев. Сфера «кто кем будет» может прятаться за «что и как делать», что отнюдь не умаляет этого рода разделения. Уступки, вымогаемые у парламента королевским правительством, не выходили далеко за рамки необычного, но когда низы проникаются к верхам неприязнью, для них нетерпимыми становятся любые жертвования. Пришедшее вскоре новое, более приемлемое низам руководство выбило во стократ бóльшие налоги – и ничего, с рук сошло. Не хлебом единым жив человек. Первый этап революции с ведущей ролью пресвитериан вылился в первую гражданскую войну, протекавшую вяло и не в пользу революционеров. Первые шеренги покушавшейся на власть колонны (пресвитерияне), продвинувшись к руководству, попадали в двусмысленное положение. Решимость в деле отстранения от руководства кругов вышестоящих парализовалось у них страхом перед силами, напирающими сзади. Определиться в вопросе, с кем объединяться, на какие сделки идти, становится мучительной проблемой. И в данном случае колебались не только политики, колебалось армейское командование, чьи кадры традиционно набирались из рядов аристократии. Спор решился военными средствами, что стало началом второго этапа революции. Несколько было предпринято актов, но самым знаменательным стало комплектование особой армии, названной «новой моделью», в верхи которой пришли новые люди снизу, включая плотников-сапожников. Это была публика, воодушевленная стремительным возвышением, своим настроением увлекавшая рядовую военную массу, тесно к тем переменам причастную. Ход войны принял иное направление. В битве (при Несби) роялисты были разбиты. С этим пришло обновление и в сельскую местность. В лишенцах оказались церковные круги и землевладельцы-аристократы из числа принявших сторону короля, их имущество перешло в другие руки, руки выдвиженцев революции. С этим еще не пришел конец волнениям. Для индепендентов легкие времена не настали. Прочность порядка не замедлила подвергнуться испытаниям, пришлось выдержать напор радикальных армейских кругов снизу (левеллеров) и вынести новую войну с королем, поддержанного на этот раз шотландцами. Потребовалось также окончательно придавить пресвитериан, с помощью небольшого бескровного переворота оттеснить их из парламента. Задача выпала на плечи бывшего извозчика, а теперь полковника Прайда. Акт ознаменовал вступление в следующий этап обновления, в ходе которого монархию сменила республика с особым руководящим положением предводителя индепендентов Оливера Кромвеля. Тут же новые хлопоты доставили низы, теперь их требованиями было устранение «тирании офицеров», расширение народного представительства и передел земли. Выступление левеллеров дополнилось движением диггеров, основателей сельскохозяйственных общин. Со всем этим расправились, и последовала атака на Ирландию. Вот где открылся особо мощный источник выдвижения! Состав ведущего слоя ирландских землевладельцев был почти что срезан кадрами из резерва английских претендентов – на этом обновления английской революции фактически закончились; то, что позже последовало на основе колониальной экспансии, – не в счет. Обновления закончились, но не иссяк нажим со стороны радикальных кругов (недоставало им крепкой узды, все еще волновало, кто куда пройдет в конечном состоянии системы). На этом этапе домогательства радикалов проявились в деятельности Малого парламента, выбранного на место старого – Долгого. Пришлось разогнать парламент, желанная узда на недовольных приняла форму диктатуры (протектората) Кромвеля. У диктатуры обозначилось две задачи. Одна к дальнейшей экспансии в далеких южных морях, другая опять же в оказании противодействия давлению снизу, теперь со стороны так называемого «движения пятой монархии». Никак радикалам было не угомониться! Лучшим вариантом в этих условиях посчитали приглашение изгнанника, сына казненного Карла I, на положенное ему место на троне в звании короля Карла II. Как можно более полное возвращение государственной системы «на круги своя» представилось подходящим средством стабилизации. И действительно им стало. В качестве приемлемой цены за стабильность пошли на возвращение кое-чего из ранее отнятого имущества короля и церкви; с этим новое, исправленное и подправленное, (но без возврата захваченного имущества в Ирландии) состояние с социальной преемственностью утвердилось в окончательном виде. Акт частичного возвращения имущества и общественных положений достоин внимания. В нем видится оптимизация, балансирование противоложных потребностей и сил. Имя покойного Кромвеля предано анафеме. В структурной области изменения затронули наиболее архаические порядки в землевладении; изменения, хотя и в неявном виде, коснулись положения парламента, влияние которого значительно возросло. В том первоначальном виде члены парламента избирались из числа состоятельных граждан ограниченным кругом тоже не слишком бедных подданных. Народное волеизъявление на случай всяких неожиданностей «подстраховывалось» палатой лордов и королем. С новым составом руководящего класса и присмиревшими, наконец, низами Англия успешно пошла дальше. Не было больше острых оспариваний влияния, каких-либо имущественных перераспределений. Хотя «приливы и отливы» в социальных отношениях эпизодически имели место, до серьезных классовых столкновений не доходило. Ведущие классы пополнялись и расширялись без каких-либо новых смещений и замен, преемственность ни в чем не задевалась. Помогала политика колонизаций, высылка в колонии непотребных элементов. Экономический прогресс, промышленный переворот, хотя и порождали проблемы, но с еще большим успехом благоприятно решали другие, более ответственные. Важно, что со всем этим структура, государственный порядок, неуклонно эволюционировали в направлении большего равенства. Прерогативы короля во все большей степени переходили парламенту, избирательное право расширялось пока не стало всеобщим, разделались с рабством в колониях, шаг за шагом улучшалось рабочее законодательство. Мы еще вернемся к Англии, но прежде чем обратиться к следующему классическому примеру, перечислим несколько ключевых моментов, во многом общим почти всем революциям: 1) Преддверием социального взрыва послужил вызванный разрывом в состояниях и способностях рост напряженности между старыми унаследованными руководящими кругами и массой общества. 2) Социальные смещения происходили путем последовательного отслаивания главенствующих верхних классов и замена их ближними нижележащими. Как следствие - усиление способности к жертвованию и экспансия. 3) Важная «деталь» - выброс «десанта» из рядов выдвиженцев в другие страны в качестве руководителей. 4) Компромисное примирение между очередной волной выдвиженцев и прошлым дореволюционным руководством с целью остановки продолжения процесса обновления, пресечения левых устремлений. 5) Исход - восстановление сотрудничества и стабильности. Теперь проведем параллели с великой французской революцией, что развернулась спустя сто пятьдесят лет после английской (1789-1821) и примерно в такой же дистанции от превзошедшей её «величием» русской. Исторически процессы протекания революций подвержены эволюции. В Англии, как известно, парламент задолго до драматических событий утвердился на положении прочной традиции, революционная атмосфера нагнеталась постепенно в пререканиях с королем. Во Франции конфликт носил взрывоподобный характер. Однако, поводы столкновений были те же - пустая королевская казна, долги, жажда новых налогов. Между состоянием финансов и социальной обстановкой имелась некоторая связь. Великолепие двора и положение в мире (не только военное, но и в части образа жизни и представления себя в роскоши) рассматривались королем и его окружением как объект национальной гордости и умножения величия, между тем как широкие круги общественности перестали олицетворять себя с ними. С потерявшим авторитет руководством все меньше находилось желающих жертвовать во славу нации. Отчуждение прорывалось наружу. Едкие побасенки, порочащие сплетни, взрывы открытого возмущения, кстати, не только против властей, но и крупных предпринимателей, плотно заполняли предреволюционную жизнь. И когда 5-го мая 1789 года впервые после 175 лет абсолютизма и все так же по сословному признаку собрались в Версале Генеральные Штаты, заседания обрели бунтарский характер: сметена была сословность, место «Штатов» заняло Национальное собрание, наложившее лапу не только на дополнительные налоги, но и на налоги вообще. За сим последовало стихийное восстание в Париже, штурм тюрьмы-крепости Бастилии - первое из нескольких совершенно неконтролируемых народных выступлений, какие составили особенность французской революции. Таким путем выражалось неприязнь низов к застоявшемуся в своем положении руководству. Немало выплеснулось ожесточения и ненависти, но на том этапе депутатам Собрания удалось овладеть обстановкой. Их планам и намерениям нашлась поддержка и в военных кругах. Национальное собрание объявило себя Учредительным и принялось за составление конституции. Это должно было стать третьей после Англии и Америки представительной демократией нового типа. На событие очень скоро устремились всех взоры либеральных и просвещенных кругов Европы. Переход от феодальной иерархии к демократии явился актом обновления, а также структурного уравнения сословий. Прошлая история почти у всех народов протекала в рамке монархий. Монархии не оставались неизменными, за их эволюцией, однако, тянулся след пережитков. В тот период во многих странах Европы ощущалась потребность бóльшего социального выравнивания. Как и ныне, заметим кстати. Сословный характер парламентов, имущественный ценз для избирателей и избираемых отошли в прошлое, но велико влияние денег, присутствуют двухпалатные системы, двухступенчатые и непрямые выборы – всё устройства по фильтрации нежеланных инициатив снизу. Провозглашаемые неприкосновенными, демократии пока что не стали надежным средством мира и согласия, но на тот момент Америка, Англия, революционная Франция в делах политического устройства были первопроходцами. Действуя по обстановке, Учредительному собранию пришлось заниматься новыми назначениями, перераспределять также и собственность, на том этапе исключительно церковную. В должный момент, по завершению работы над конституцией, согласно предусмотренному порядку Учредительное собрание уступило место Законодательному. Состав его по взглядам и по социальной представленности принял более радикальный характер, установился порядок, близкий к провозглашаемым идеалам. По мнению многих, структурные цели были достигнуты, на этом можно было поставить точку, но не тут-то было. Под давлением приходящей во все более возбуждение общественности от Законодательного собрания требовалось настаивать на новых имущественных переделках, удовлетворить которые было невозможно (по вине все еще наделенного властью короля; от терзаемого вместе с женой, не сумевшего вовремя бежать, униженного преемника двухсотлетней династии требовали совсем уже невозможное). В результате Собрание подверглось нажиму, инициатором которого выступила парижская Коммуна (городской совет). Проработав меньше года и выработав новую демократическую конституцию, Законодательное собрание себя распустило. Новое однопалатное собрание, названное Конвентом, избранное на основе всеобщего избирательного права, объявило Францию республикой – последний довесок к демократизации. Структурные изменения, казалось, полностью вывели к совершенному по тем временам идеалу справедливости. Тем не менее процесс социальной перетряски не остановился, накатывались новые волны верховодов: фельянов - прежнюю умеренную фракцию сменили жирондисты, жирондистов - якобинцы. Каждое из них расчищало почву для новой волны выдвиженцев. Якобинцы стали последним этапом, глубже революции зайти не дали, хотя попытки были (террор перекрыл им дорогу). Приемы смещений отличались многообразием - отмена привилегий в продвижении по службе, отмена наследумых и покупаемых должностей, отстранение от должностей по причине черезчур благородного происхождения, изъятие земель, накоплений, и наконец, физическое уничтожение (самое «простое»). Все в возрастающей по ожесточенности последовательности. На освобождаемые места находились новые, более «удобоваримые» хозяева. Позволим себе несколько обобщающих отступлений. Гюго принадлежит выражение: «Нужда ведет народ к революции, а революция ввергает его в нужду». Дополним, массу к революции ведет не только нужда, но и отвращение к верхам. Разные побуждения влекут разные стратегии. Та, которую имеет в виду Гюго, проста и популярна. Общественная жизнь рассматривается как производственное предприятие, которому всеми силами требуется придавать эффективность, выжимать из него производительность. Весомый и ценимый способ действия, но ограничение себя одним только им в историческом плане ввергает в кризис с существенным подрывом достижений предыдущих экономических успехов. Все то же правило: не хлебом единым жив человек. Подавай ему еще и развитие. Отчужденность, отвращение и враждебность, возникающие на почве неравенства в развитии, суть реакции масс на свою ущемленность. Ущемленность в образовании, проявлении способностей, отсутствии доступа к достойному общественному положению, в общем, обделенностт в настоящем и будущем. В революциях заключено требование выправления жизненно важных неравенств, устремленности к общей судьбе. В условиях множества несовместимых требований многослойный общественный коллектив живет сложной жизнью, переживает внутренние процессы, в том числе такие, что не вписываются в чисто производственную схему. Обществу случается (во французском примере, в частности) впадать в другой режим превращений, доминирующая направленность которых - следование не столько от меньшего к большему обладанию продуктами, сколько от меньшего к большему доверию низов правителям. Последнее достигается заменой руководства людьми, более близкими низам по социальному происхождению. Именно по этому пути следования направлялся ход событий в острые периоды классических революций, принимая характер эшелонированного процесса. Выдвигаемый на место верхнего нижележащий общественный слой оставлял за собой вакантные места, их заступал следующий, глубже залегающий слой, пока не наступала его очередь оттеснять и выдвигаться и быть в свою очередь оттесняемым, и так..... не будем выражаться «до самого конца». «Конец» понятие здесь неопределенное. Где то на какой-то глубине процесс обрывается. От этапа к этапу по мере того, как разница в образе и состояниях сменяемых и выдвигающихся сокращается, отчужденность между ними мельчает, процесс обновления наталкивается на все большие и большие трудности. Едва очередной выдвинувшийся слой успевает преемственно утвердиться в новом положении, как тут же хочет кончать со всем этим. Революционеры превращаются в контрреволюционеров. В накаленной атмосфере зачастую выгодным решением становится курс на внешнюю экспансию. Через неё открывается возможность дальнейших продвижений. Внешним столкновениям предписывается заменить собой внутренние. Внимание переключается на армию. Собственно, без армии ничего не обходится. На протяжении французской революции процессы смещения и замещения в армии шли с размахом, в значительной степени (как и в английской) армия формировалась заново из новых элементов. Успех вдохновлял и вылился в наполеоновские завоевания. В этой картине присутствует ряд интересных моментов. Прежде всего тот, что вытекает из ситуации в экономике. Сдвинутые на обочину интересы производства быть вечно не могут в таком положении. С каждым выходом на новую ступень обновления, обстановка с потреблением становилась все тяжелее, и на этапе якобинцев нужда приблизилась к пределу. То, о чем говорил Гюго, в дверь стучаться не переставало. Как ни умиротворяюще мог действовать рост общности и сведение счетов, способность к жертвованию иссякала. На долю якобинцев выпали сложнейшие задачи. Интересно, как близко их тактика предвосхищала порядки военного коммунизма времен гражданской войны в русской революции – вмешательство и прямое регулирование экономикой из центра, ограничения цен и зарплат, подобие продразверстки. Особенно это касалось сферы производства вооружения, тут все находилось в состоянии мобилизации и под контролем правителей. Одни общественные силы режим угнетал, другие развязывал. Стремительные социальные возвышения долго перевешивали остальное. И еще такая, (знакомая по нынешним российским событиям) деталь: социальное потрясение по выходе из якобинского режима с его обновлениями - одних обогащение, других обнищание.[2] Как отмечалось, в обстановке массовых возвышений поднявшиеся в положении круги ощущают необходимость обороняться от напирающих снизу претендентов и вообще прекратить процесс. Привлекательный выход для них – в обход себя направить натиск на посторонний внешний объект. Захваченная обновленческим порывом армия – все, что нужно для этого. Так рождается перспектива внешней экспансии. Поход на Ирландию Кромвеля - показательный пример такой тактики. На место ирландских помещиков насажены были революционные выдвиженцы, преимущественно из рядов английской армии. Это был контингент, уступавший смещаемым ирландским землевладельцам в развитии, но превосходящий их по силе. Отсталые завоеватели вытесняли развитых – значимое историческое явление. Будем называть это революционной агрессией. Во французской революции в период якобинского руководства впервые вышел на свет иной прием. Смысл его был в том, чтобы заполнять смещаемые слои завоеванных стран выходцами из их-же собственных низов; создавать себе опору вовлекая низы завоеванных стран в процесс собственного (и мирового) обновления. Этому дадим название революционной экспансии. Распространение революций мыслилось на основе общей казны при своей руководящей роли, т.е. к выгоде инициатора. Замыслу были основания: якобинское движение находило отклик в Западной Европе, вдохновляющие призывы к вмешательству оттуда доносились. Родилась формула: мир хижинам, война дворцам. Якобинский маневр практически не нашел себе применения, а то, что развернул Наполеон, стало агрессией. На место фигуры Робеспьера, который отстаивал идею обновления за счет внутренних резервов и революционную экспансию, французская революция выдвинула генерала с якобинским прошлым Бонапарта, устремившего страну к революционной агресии с возвышением своих «родных» кадров за счет застоявшихся в руководстве классов по ту сторону границы. Спешим здесь отметить факт наличия других, помимо упомянутых, разновидностей завоеваний со смещениями, империалистическую агрессию, в первую очередь. Это - когда не отсталые теснят развитых, а развитые – отсталых, при этом и оттесняемые, и оттеснители могут быть недавно выдвинувшимися. Примером последнего служит гитлеровская агрессия против Советского Союза. Кроме того несколько дальше придется ввести еще одну разновидность агрессии, которой дадим именование варварской. Исторически, неосуществленному якобинскому изобретению революционной экспансии не суждено было пропасть, в последующих событиях марксистской эпохи ему нашлось применение. Революциям свойственно выдвигать вождей и полководцев (диктаторов, как принято выражаться). Достойный внимания момент образует их социальное происхождение - верный признак того, вокруг какого класса после всех пертурбаций сгруппировалось волнующееся революционное общество. Наполеон вышел из мелкого служилого сословия, к тому же недавнего, к тому же из окраинных кругов дворянства. По ходатайству отец устраивал некоторых из своих отпрысков в военные училища, специально предназначенные для выходцев из неказистых слоев аристократии. Большей частью им предстояло служить на скромных должностях в провинциальных гарнизонах. Та же судьба ждала Наполеона. Революция вынесла его, одно время якобинца, наверх, и после того, как удалось (с его участием) стабилизировать внутреннюю обстановку, отбить вылазки претендентов слева и справа, вознесла в императоры на предмет ведения захватнических войн ради новых выдвижений. «В мое правление, - оценивал он свои деяния, - каждый француз вправе был считать для себя открытой дорогу в министры, большие начальники, герцоги, графы, бароны, если заслужит – даже в короли. Принципы равноправия, свободы, равенства национальностей большего, чем в моем лице, поборника не имели». Равенство заключалось в отмене веками узаконенных привилегий и оттеснении их прежних обладателей, выравнивании (на один исторический момент) стартовой полосы для новой гонки. Возвышение на болшие высоты означало повышение ставок в игре, подстегнутое соревнование, что плохо выглядело как равенство. И все-таки для амбициозных людей ворота распахнулись: насколько широко примером может служить взошедший на шведский престол маршал Бернадотт. Примечательно, что на пике своего взлета выскочка из солдатских кругов Бернадотт вынужден был скрывать грудь от любимой жены и близкой прислуги – след былых якобинских идеалов красовался на ней, вытатуированная надпись «смерть королям!». Стереть её не было возможности, придворным только на похоронах удалось с ней ознакомиться. Бернадотт стал основателем нынешней шведской династии – основателем новой преемственности. Сходным образом обстояло дело у всех новоиспеченных герцогов, графов и баронов. Застряв, они, по примеру своих предшественников, закрывали собой проход следовавшим сзади, – обстоятельство, неучтенное Наполеоном в его горделивой самооценке. А между тем застревание и остановка в выдвижениях накладывала трещину в отношениях между увлеченными выдвижением и теми, кто остался внизу. С течением времени трещина расширялась и в конце концов превратилась в прорву, поглотившую энергию экспансии. Режим стремительного революционного выдвижения действенен, порождает энтузиазм, жертвование, но не вечен, его удел - постепенное иссякание. Оттеснение наполеоновской армии обратно во Францию, как известно, заняло определенное время, в течение которого союзники неоднократно предлагали ему мировую. Ответ Наполеона: «Ваши государи, рожденные на троне, не могут понять чувств, которые меня воодушевляют. Они возвращаются побежденными в свои столицы, и для них это все равно, а я солдат, мне нужна честь, слава, я не могу показаться униженным ..». В этом высказывании отразился факт значимости, придаваемой знатности происхождения, а также зависимость революционного вождя от вносимого им вклада. Робеспьера отправили на гильотину, когда закончилась полоса выдвижений за счет внутренних резервов. Теперь, в обстановке завершения выдвижений за счет внешнего источника, неуютно себя почувствовал Наполеон. Без возвышений и продвижений казалось ему, что он ничто. Повидимому, несколько перебарщивал. Упрямство Наполеона привело к утрате части революционных достижений, многие из которых можно было сохранить. Впрочем, может быть иначе было нельзя. Может быть, только по возвращении Бурбонов на престол и демонстрации ими своего хозяйничания, создалась во французском обществе атмосфера, при которой Наполеон стал казаться терпимым без новых возвышений и территориальных приобретений. Так или иначе, вторичное возвращение его на сто дней не выдержало испытания и только ухудшило ситуацию. Обратное, хотя и частичное, восстановление в положениях превысило по размаху то, что имело место в английской революции. В принципе такого рода отступление, как уже отмечалось, явление довольно типичное, условимся называть его возвратом. Оно еще именуется реституцией, но «возврат» кажется отображает ситуацию лучше. Итак, можно назвать три главных отличия французской революции от английской: глубже почерпнула из общественных низов, понесла поражение в экспансионизме и, наконец, подверглась более глубокому возврату, по форме навязанному извне оккупационными силами. Удачи и неудачи - все в болшем размахе. По приведенным немногим примерам история предстает в виде динамического процесса с экстремальными забросами, наделенная вместе с тем способностью к оптимизации – слепой, приблизительной, дорогостоящей, основанной на насилии, тем не менее оптимизации, подстраивании под наилучшее соотношение всех характеристик процесса. Дальнейшая история Франции, хотя и изобиловала социальными срывами, складывалась в подобии с английской, уклонялась к выравниванию структурными средствами. Ей выпала миссия оставить след в истории - потрясти основы, повлиять на представления, обогатить опытом. Кончилась французская революция с воцарением Людовика ХVIII Бурбона. Русская революция воспроизвела все в новом, гораздо более выразительном варианте. -------------------------- Классические революции поучительны сами по себе, но выглядят еще более интригующе в контексте истории своих стран. Чтобы убедиться, начнем с Англии. Двигаясь от английской революции назад по шкале времени, довольно скоро, через 185 лет (1455-1485), обнаруживаем нечто, до сих пор повергающее историков в крайнее недоумение, - события войн Алой и Белой розы. Традиционно все представляется как самоуничтожение знати в бессмысленном противоборстве. Дело, однако, в том, что погибшая знать была давняя, хорошо выдержавшая себя в преемственности, взошедшая ей на смену - новая, впервые дорвавшаяся до своего положения. Главные события происходили в военной среде, остальной массе больше подходит положение зрителей, а началось все с враждебности рядового состава к руководящей верхушке, остро вышедшей наружу вслед за серьезными военными провалами. Последовали саботаж, расправа с высокопоставленными лицами, прямые военные выступления. Обвинения выдвигались в вырождении, узурпации власти и злоупотреблениях, в конечном счете – отказ в доверии. Минувшая Столетняя война принесла долги, обвал планов на обогащение и возвышение – мерзостное руководство за все было в ответе. Острые внутренние склоки разъедали и саму приближенную к королю верхушку. В условиях, когда крупные феодалы обладали собственной вооруженной силой, разногласия в их среде выступали как существенный фактор неустойчивости. Роль главы радикальной оппозиции взял на себя один из представителей знати – герцог Йоркский. Избегая лишних подробностей, представим события в виде трех этапов (три волны обновлений внешне напоминают уже знакомое). На первом этапе требования не шли дальше отстранения навлекших на себя особое озлобление приближенных, но очень скоро речь пошла о замене самого короля. За герцога Йоркского - вскоре его сына Эдуарда – первоначально выступали две силы: часть старой знати, оппозиционной к другой, более ко двору приближенной, и новые люди снизу. Захват власти Эдуардом, что уже обеим сторонам стоило немало голов, привел к завершению первого этапа обновленческого процесса – первого передела собственности пока что за счет части высокопоставленных кругов, тех, что оставались на стороне исконного короля Генриха VI, убежищем последнему послужил север страны. В процессе дележа поместий и влияния оба крыла оппозиции – старая знать и новые выдвиженцы - перессорились. Эдуард к тому же - уже как король Эдуард IV - взял себе жену из среды вновь выдвигавшихся и принялся с большим рвением одаривать её родственников и их сотоварищей. Симпатии нового короля к выдвиженцам привели к мятежу аристократического крыла его окружения и - после многих драматичных перипетий борьбы – вынужденному бегству Эдуарда за границу под крылышко герцога Бургундского. Смещенный ранее король Генрих VI вернулся к власти, но ему также пришлось столкнуться с наличием вокруг него разных социальных компонентов - «старых» и выплывших в недавних событиях «новых», оттеснить которых обратно не представлялось возможным. И он тоже не справился с балансированием в своем окружении, результатом чего последовал второй этапа социальных перестановок. Сценарий принял прямолинейный характер. Осведомленный о грызне при дворе Генриха и выбрав подходящий момент, Эдуард высадился в Англии с небольшим войском, набранным на деньги и средства союзников, в добавление к которому очень скоро набралось достаточно большое воинство уже на родной почве. Действующие друг против друга армии внешне были схожи, рядовой состав состоял из одного сорта людей – джентри, набранных по найму. Но дух выдвиженчества витал только в армии претендента. В армиях короля Генриха столь вдохновляющих перспектив не имелось. Быстрое и сокрушительное торжество Эдуарда поэтому не должно вызывать удивления. Последствия были жестокие. Полетели головы представителей старой знати, включая бедолагу-короля Генриха и его единственного сына. Последовала также новая волна перераспределения собственности и социальных положений. С этим наступило время двенадцатилетней передышки - внешне прочного и стабильного периода пребывания на троне Эдуарда IV, под покровом которого снова кое-что назревало. Прошлые конфискации не всех умиротворили. Оставалась часть старой знати, и в самой среде выдвиженцев умиротворения не доставало. На спорное имущество находились претенденты. Недовольство вызывала с одной стороны умноженное богатство брата короля Ричарда, с другой - активная роль, какую обрели для себя родственники жены короля – произведение его морганатического брака и рассчитанной политики. Ранняя смерть Эдуарда по сугубо естественным причинам ускорила развязку, положив начало третьему этапу социальных перетасовок. Злополучный брат Эдуарда узурпировал власть, убив его детей, своих племянников, досталось и родственникам порфироносной вдовы. Опорой Ричарду III – под таким именем занесен он в историю - служили магнаты севера (давние противники нововведений), возмущение исходило со стороны джентри юга и запада. Последовала новая гражданская война, разгром Ричарда III (1485), утверждение новой династии Тюдоров и новые грандиозные перераспределения собственности все в том же направлении – от более благородных к менее благородным. Сметены были остатки старой аристократии, с их уходом пришел конец и гражданским войнам. И это была не просто замена одних другими, сгладилась разница в общественном облике и состояниях, к лучшему изменились отношения между сословиями. Произошли и кое-какие структурные изменения, все - к вящему укреплению королевской власти. Новая аристократия и новая династия ощущали себя обязанными и приверженными друг другу, составили один объединенный общностью блок. Никаких других военных соединений, кроме королевских, отныне не допускалось. Распределение и перераспределение поместий еще продолжалось до 1509 года единоличными повелениями короля. А в 30х годах последовал раздел церковной собственности. На этом эпопея смещений и замен того времени завершилась, Английская революция, таким образом, не выглядит как единственный акт обновления в английской истории, но пойдем дальше, интересное еще не кончилось. Отступим еще на четыреста лет вглубь летоисчисления, 1066 год, нормандское завоевание, обширное и глубокое обновление английского общества силами пришельцев со стороны. Нормандия представляла собой молодое агрессивное государство, основанное варварами-викингами на отвоеванной на севере Франции территории. Страдала от викингов не одна только Франция. Ордам, не знавшим кастового разделения, сильным своей общностью, противостояли расслабленные, продвинутые в расслоении государства Европы. Именно на этом строилось преимущество нормандцев. От грабежа викинги перешли к образованию единой организации, упорядоченному образу действий, утверждению себя в качестве руководителей. Так и возникло на южном побережье Ла Манша это могущественное государство. Франции удалось отбиться от притязаний воинственных соседей, более привлекательную добычу воителям, именуемым уже не викингами, а нормандцами, представила Англия. Подобный вид замены руководящих классов силами и кадрами извне - факт, чрезвычайно распространенный в прошлой истории, и никак не может быть отнесен к случайным явлениям. Агрессор, как правило, представлял собой только недавно образованное построение, зачастую выросшее на почве родовых отношений, и даже подчас являя собой нечто еще более элементарное - нашествие движущейся орды. Варианты могли быть разные, но главное заключалось в том, что, как бы агрессор ни выглядел, его военное преимущество произрастало не из обновления, а из незрелости первоначальной основы, из которой он выходил, основы, в которой еще нечему было «обновляться». Не обновленные старые, а впервые и вновь созданные системы действовали в этих случаях. Отсталость бывала синонимом общности, сплоченности и силы. Экспансию, исходящую от такого рода формирований, назовем варварской[3]. Таким образом насчитываем три обновления в английской истории. Углубимся дальше, теперь уже в средневековые хроники. За шестьсот лет до нормандского нашествия стране уже случалочь проходить через подобное испытание с заменой руководящих классов извне. В том случае также всё произведено было насильственными средствами, причем, пришельцы находились на еще более низкой ступени развития, чем нормандцы. Именно этим пришельцам выпало дать название стране и народу, а впоследствии претерпеть самим оттеснение. Речь идет об англах, саксах и ютах. До того, как они закрепились в Британии на постоянной основе, их неоднократно приглашали в качестве более искусстных вояк-наемников, пока они (в 449 году) не «догадались» заявиться в ином статусе. Страна-жертва Британия сталкивалась с трудностями в наборе воинов из своей среды – явление, общее многим зрелым обществам, к каковым, наряду с Британией, относились все осколки распавшейся Римской империи. Обстоятельства расположили завоевателей действовать не спеша и в том, что касалось самого завоевания (растянулось почти на столетие), и в формировании феодальных порядков и единого государства. Этим дело не ограничилось. Шестьсотлетний период между обоими названными выше завоеваниями знал еще одно обновление. На определенном отрезке англо-саксонского периода, в начала IX века, страна подверглась налетам новых для того времени нецивилизованных пришельцев - викингов-скандинавов, предшественников викингов-нормандцев. В тех событиях вышла на сцену фигура англо-саксонского короля Альфреда Великого (871-900). В противостоянии викингам Альфред применил ряд успешных приемов, один из которых сводился к формированию войска из возведенных им в положение крупных, средних и не очень мелких землевладельцев - новых воителей феодального типа. Не совсем ясно, пришлось ли королю Альфреду при этом кого-либо ущемлять или оттеснять, но массовых социальных возвышений он достиг, и результатом стало образование заново, так сказать, на пустом месте, нового рыцарского сословия с соответствующим положительным эффектом. Агрессор был отброшен, правда, ненадолго. В конце X – начале XI нашествие викингов повторилось с новой силой. Деяния короля Альфреда разбивают эпоху англо-саксов на два самостоятельных периода. В глубине времен, предшествующих англо-саксонским завоеваниям, лежит более древний отрезок британской истории, который предметом нашего рассмотрения не станет. Время римского владычества образует явление, когда сильная сторона - агрессор не ущемлен в общности развития своей среды. Здесь сила основывалась на лучшей организации и вооружении, того, что вытекало из продуктивного, основанного на эксплуатации исторического опыта. Между насилием отсталых над развитыми и развитых над отсталыми принципиально пролегает большая разница, касаться которой еще придется. Что важно, в обоих явлениях выравнивание не отменяется, ни при подавлении отсталыми развитых, ни в противоположных обстоятельствах, хотя процесс проходит разными путями. Итак, подведем итог. Как видим, последние 1600 лет британской истории (считая от вывода римских легионов в 407 году) заключают в себе пять крупных перемен в составе социальных верхов, два внешними и три внутренними силами, в среднем один переворот в триста с небольшим лет. Продолжим обозрение - проделаем то же путешествие по событиям французской истории. К этому побуждает желание представить явление социальных перетрясок шире и полнее. ---------------------------- Своеобразных моментов в истории Франции немало, одно обстоятельство особенно обращает на себя внимание. Речь идет о раннем проявлении такого явления, как растяженное обновление экономическими средствами на основе прогресса в производственной сфере. Деловая жизнь - орудие, с которым и раньше, и теперь хотелось бы связывать надежды на мирное, ненасильственное исполнение болезненных социальных передвижек. К сожалению, в той мере, какой хотелось бы, выступать экономике в таком качестве не удавалось и навряд ли когда-нибудь удастся. Полностью заменить собой социальные меры экономике не под силу, тем не менее служить эффективным дополнением к ним и средством вполне возможно. В данном случае маневр распространился на три этапа - династии Капетов, Валуа и Бурбонов. В основе лежало смещение общественной значимости и весомости от аграрной деятельности к промышленной. В пору империи Карла Великого (VIII – IX века) города представляли собой островки, затерянные в глубине феодальных владений с земельной знатью как ведущей силой. С возвышением следующей династии Капетингов (987), положение стало меняться. Оно менялось чуть ли не тысячу лет, в течении которых шло обновление - лидеры городского происхождения оттесняли лидеров сельского. Повторим, это было везде, но нигде так отчетливо, как во Франции, начиная с XII века принимая характер союза короля и городов против самоуправства крупных феодалов, а также, где требовалось, и церкви. Королю нужны были власть, солдаты и деньги, городами ценилась самостоятельность в собственных делах, безопасное передвижение по стране, возможность участия в управленческом аппарате. Для консолидации страны горожане представляли куда более надежные кадры, чем отпрыски феодальной знати. В пику прерогативам крупных земельных владельцев, в сферах политических, военных, судопроизводстве, на положение губернаторов выдвигались люди из тогдашнего среднего класса, часто с университетским образованием. Эффекта возвышений, проводимых чередой Капетингов, хватило на 300 лет процветания, только затем иссяк боевой дух (сказала свое слово неудержимая преемственность), наступил кризис. Ввести страну в кризис выпало Филиппу IV Красивому. Навалились неудачные войны, долги, агрессия со стороны. Нахлынула столетняя война с англичанами. В ходе этой войны под началом (с 1328 года) новой династии Валуа в условиях огромных трудностей потребовались мероприятия на внутреннем поприще, пришлось заняться оттеснением сохранившихся со времен Капетов и теперь усилившихся феодалов. Процесс был продолжительным. С именем королей Карла V и Карла VII связаны конфискации, реформа армии. Последняя примечательна. До того феодальное войско представляло ополчение. В мирных условиях борцы пеклись о земле, служившей им материальной базой. На войну являлись по призыву, оторванные от привычных занятий, как правило, не в полном составе, недисциплинированные, ненатренированные действовать согласованно. На смену пришла централизованная армия профессионалов, которая оплачивалась из средств короля. В ряды борцов открылась возможность проникать людям нерыцарского происхождения - эффективный вид обновления методами почти ненасильственными. Насильственные меры против непокорных феодалов возобновлены были другим королем - Людовиком XI вслед за победой в Столетней войне. На период правления Валуа приходится такая особенность французской истории как продажа государственных должностей, и за дополнтельную плату передача их по завещанию. При достаточной выслуге лет в обычай вошло присвоение аристократических титулов. От кошелька стало зависеть больше, чем от древности происхождения. Тем самым открылась новая дверь для социального восхождения буржуазии. Возникло два рода аристократов – «мантии» (службистов) и «шпаги» (воителей). С учетом факта супружеских переплетений водораздел между ними принял неотчетливый характер. В усложненных отношениях возникло подобие местничества: вымеренное уделение знаков почитания в соответствии со знатностью. Титул можно было скомпрометировать и потерять, если приобщиться к «низменным» занятиям как торговля, производство – существенное отличие от Англии, в которой «запретные» для аристократов зоны довольно быстро выветрились. Что еще характерно было для французского общества тех времен (с XIV века и далее), это требование к уважающему себя аристократу содержать свиту, прислугу, лошадей, охотничьих собак, – все подчас из последних средств. Беднягам приходилось выкручиваться, идти на моральные сделки, отступать перед наплывом новоиспеченных аристократов, родниться с ними. Несмотря на строгие ограждения, социальное перераспределение пребывало в движении, и тем не менее нового кризиса насильственных смещений избежать не удалось. Таким стали религиозные войны (конец XV века). Запутанный характер этих войн можно представить в виде упрощенной схемы. Как и во многих других примерах, толчком стали внешние военные неудачи. (в той обстановке постигшие Францию в Италии), утратой надежд на легкое и скорое возвышение. Неприязнь к засидевшимся в верхах приняла форму религиозного противостояния в виде оппозиционной секты протестантов - гугенотов. Консерваторы держались за католичество. В среде протестантов-гугенотов горячие головы заигрывали с идеей ограничения власти короля (предвосхищение идей Руссо) и планами новой экспансии в сторону Нидерландов. К движению более благоприятно расположен был юг и юго-запад страны, где были давние счеты с центром и где осели потерявшие себе применение после неудачных походов бывшие военные кадры. К католическому лагерю надежно принадлежал Париж. Долгое время было два четких лагеря – протестанский союз и католическая лига. Затем произошло усложнение - католическая лига распалась на четыре противоборствующих подразделения. На самом верху король. В средние века личность короля и ближайшего к нему окружения по влиянию и отношениям с другими классами выходила на уровень значимой обособленной социальной силы. В другом слое, пониже, расположились влиятельные аристократы, персонально герцог Гиз с родственниками. Дальше шла некая «политическая группа», а за ней наиболее радикальная, но все также прокатолически настроенная парижская лига с «комитетом шестнадцати» в роли руководителей. Большинство из этих групп выступало со своими претензиями, своим проектом обновления. Особо радикальным проявлял себе комитет шестнадцати. Казни захватили среду католиков. Убиты были король и Гиз, срезана самая верхушина социальной пирамиды, наряду с этим раздавлено и радикальное движение. Были еще Генеральные Штаты, долгие переговоры, примерки военных сил, но в конце концов обстановка убедила совершить обновление, поменьше впутывая в него религию. В 1594 году пришли к соглашению, согласно которому вождь гугенотов – управитель крошечного затертого в Пиренеях вассального королевства Наварры - вместе с ближайшим окружением обратился в католичество, по совершении чего наделялся общим признанием в качестве короля Франции Генриха IV Бурбона. База для примерения образовалась. Но потребовалось еще искусное лавирование Генриха IV [4]. От знатных скомпрометированных родов, их влияния и претензий новый король откупился деньгами; себя окружил сборной, набранной из лучших представителей враждующих лагерей, весьма эффективной командой. С этим обновленным руководством Франция вышла на следующий двухсотлетний этап своей эволюции навстречу известной великой революции, прозванной нами классической. Кризис со смещениями и заменами остался позади. Как видим, в запутанной части французской истории, на которую приходится Столетняя война и Религиозные войны, на первое место выходят споры кому кем быть. Что и как делать почти не проглядывает. Но вышеизложенное еще не все достойное внимания, что происходило на французской почве. Мы начали разговор о Франции с Капетов, но до Капетов был опыт двух примечательных периодов, в которых история Франции составила общее с историей Германии и Италии. Примечательны тем, как обнажают характер исторических процессов с их периодическими обновлениями. Первый из них установился вторжением в конце V-го века отсталого (на уровне родового строя) внешнего завоевателя – франков. Здесь - близкое подобие того, что параллельно происходило в Британии в её отношениях с англами. Как и там, завоевание франков экономически и политически отбросило страну назад, но придало силу и устойчивость. Франкистские правители распространили власть на значительный регион - осколки Римской империи. По ходу событий дух варварского экспансионизма (определение см.на стр 31) пошел на убыль, возник уклон к распаду. Чтобы его придержать, помимо кровавых интриг, потребовалось продолжать социальное возвышение. У франкских королей не нашлось иного выхода, кроме как отрывать кусок за куском от своих владений в пользу местных преемственно осевших правителей. Кончилось тем, что от королевских богатств ничего не осталось, потеряла старая династия Меровингов авторитет и на личностном уровне. Пришнл час обновления, очередь другого периода. На свет вышла соответсвующая фигура (Карл Мартелл, 715 год). Из завоеванных земель, владений, отнятых у мятежной знати, и церковных владений он создал земельный фонд, из которого наделил поместьями новый класс воителей из служилых людей, способных ценить свое положение, отвечать благодарностью и вдохновением. Естественно, изъятие имущества встретило «холодное» отношение со стороны духовенства, но со временем удалось придти к компромиссу. Отношения с церковью в целом у франков были удовлетворительными. Изначально язычники, они быстро приобщились к вере, подружились с папой и, не поскупившись на одаривания, сумели обрести в нем ценного союзника. Удачны были войны Мартелла, особое значение имело отражение арабского вторжения со стороны Пиренеев. Возвышенцы оправдали себя. С Карла Мартелла, формально его сына Пипина III-го, ведет начало новая Каролингская династия. Её правлением обозначился следующий этап европейской и французской истории, известный под именем империи Карла Великого. На этом отрезке времени главенствующую роль в выдвижении играли внешние завоевания в сторону славян и Италию. В качестве ведущего военного контингента - рыцарей выдвигались выходцы из служилых слоев. Долгое время успешный, период этот сходным образом завершился распадом. Обособилось три региона – будущие Франция, Германия и Италия, у каждого развитие приняло индивидуальный характер. С этого события открывается счет времени Капетов. Такова наша трактовка прошлого французского опыта. Насчитываем шесть разделенных кризисами этапов, каждый со своим преемственным, переходящим по наследству руководством. Насильственные социальные перемещения разворачивались в дополнение к ненасильственным, приводимым в действие экономическими обстоятельствами. За полторы тысячи лет на один этап от обновления к обновлению приходится что-то около двухсот пятидесяти. Сравнивая Англию и Францию, у каждой страны находим как своеобразные, так и общие черты, последние особенно важны. Выступают они в регулярном расколе классового сотрудничества, прерывании «бесконечной» преемственности, войнах на этой почве, подчас попадания под чужое господство. Заметна эволюция обновлений: в ходе истории все более широкие низы втягиваются в социальные перемещения, схватки становятся масштабнее по территориальному охвату. Выявление исторических закономерностей нуждается в дополнительном изыскании. Того, что сказано, не достаточно. Во всех эпизодах особая роль принадлежит групповому оспариванию положений, проследить которое желательно не только на опыте европейских стран. Привлечем события такого обособленного от Европы гиганта, как Китай. От Европы его разделяло внушительное пространство, говорить о взаимовлиянии не приходится. Переплетение общего и разного учит многому. Переходим к следующей главе. ------------------------------- История Европы, т. II, Москва, Наука,1992. Истории Европы, т.т. III и IV, Москва, Наука, 1994. Новая История (первый период), под ред. Е.Е. Юровской, М.А. Полтавского, Н.Е. Застенкера, Москва, «Высшая Школа,1972. Семенов В.Ф., История средних веков, Москва, Госпедиздат, 1956. Strayer Joseph R., Munro Dana C., The Middle Ages (395-1500), Appleton-Century-Crofts, Inc, New York. Previte-Orton C.W., The Shorter Cambridge Medival History, Cambridge, University Press, 1962 Thompson James Westfall, An economic and Social History of the Middle ages, The Century Co, 1928. Sayles G.O., The Medival Foundation of England, Philadelphia, University Press, 1950 Ross Charles, The Wars of The Roses ( a concise history), Thames and Hudson, 1986. Scherman Katherine, The Birth of France, Random House, New York, 1987. Baumgartner Frederic J., France in the sixteenth centure, St. Martin`s Press, New York. Contamine Philippe, The French Nobility and the War, col. ar. under the common title “The hundred years war”, ed. by Kenneth Fowler, Macmillan St. Martin’s Press, London, New York, 1971 Allmand Christopher, The hundred years war, Cambridge University Press, 1988. Salmon J.H.M., Society in Crisis (France in the Sixteenth Centure), St. Martin’s Press, New York, 1975. Schama Simon, СITIZENS, A Cronicle of the French Revolution, Vintage Books, A Division of Random House, Inc, New York, 1990. Thompson James Westfall, An economic and Social History of the Middle ages, The Century .Co, 1928. [1] Помимо социальной, важное место в общественной жизни отводится региональной преемственности, о чем позже. [2] Нельзя пройти мимо ожесточенных гражданских войн. Революционным центром был Париж, его привязанности и отчуждения разделяло не все французское общество. Прежде всего окраинные торгово-промышленные города Лион, Марсель. Также и Вандея. В случае с Вандеей на ум приходит параллель с афганскими духканами (неожиданная, но вполне допустимая аналогия). Духкане, как известно, сходным образом в 80-х годах ХХго века начали свою военную эпопею, действуя совместно с консервативными силами против обновтелей офицеров-марксистов, как позже оказалось, лишь для того, чтобы впоследствии привести к власти крайних радикалов - близких им деревенских мулл. Вандейских крестьян трогала судьба преследумых якобинцами сельских священников (кюре), но вполне могло оказаться, что с ними они бы отважились на еще большее. Свои возможности они не раскрыли. Общее мнение приписывает вандейцам намерение препятствовать обновлению, но очень может быть, что результатом усилий стало бы еще большее углубление. [3] Будем отличать варварскую экспансию от революционной. В обоих случааях действовали отсталые общественные группы, но в первом варианте то было полчище, впервые образовавшееся, а во втором - порожденное расслоением. [4] Наподобие того, какое последовао чуть позже в германских религиозных войнах, от чем ниже.

КИТАЙ

Китайскую историю европейцы знают плохо, что лишний раз побуждает обратиться к ней Китай отличают несколько тысячелетий устойчивой преемственности в государственности, письменности, обозначении национальности, религии - рекорд постоянства во всем за исключением - состава руководящих классов. В этом пункте дело обстояло не столь блестяще. Как именно, станет предметом нашего рассмотрения. Взлетов и падений насчитаем немало, представленных по-другому, чем в европейских примерах. Не было в истории Китая независимых городов, отсутствуют древние олигархические демократии, отличало другое - изобилие внутренних потрясений, в которых ведущая роль выпадала на крестьян, не побочная, как в Европе, а ведущая. Изложение поведем не от современности к прошлому, а более основательно – в хронологическом порядке, из глубины поднимаясь наверх. Давние события, от которых ведет начало китайская история, доходят в расплывчатом очертании, на пределе исторической памяти. В ХVIII веке до н.э. установилось государство и династия Шан. Установилась не на голом месте, потеснила собой более раннюю династию Ся. В истории Шан предстает как зрелое общество с армией, рабством, социальным расслоением, монархом и пр. Смену Ся на Шан вполне можно посчитать первым обновлением. Известная история Китая почти точно с обновления начинается, обновлением и кончается, содержит таким образом целое число сходных периодов. Незавершенные циклы отсутствуют. Государство Шан просуществовало шестьсот лет. Срок большой, в течение которого отчетливых сведений о каких-либо волнениях или расстройствах общественной жизни, таких, которым можно было бы приписать смену состава руководящих классов, не находим. Переход от Шан к Чжоу в ХII веке до н.э. в точности подпадает под тип экспансии варварского образца. Победитель действовал соответственно, покоренных обращал в рабство целыми родовыми группами, свершилось второе обновление внешними силами. Период Чжоу растянулся на еще больший срок – 900 лет (с 1122 по 256 до н.э.). Сведений по-прежнему мало, но кое-какие события выходят на поверхность. В 842 год до н.э. произршло восстание, и временный перерыв в правлении династии с последующим её возвращением. Высказаться определенным образом не представляется возможным, оставляем эпизод на полях в ранге подозреваемого. Позже, в 770 г до н.э. возникают другие крупные внутренние и внешние осложнения, сокращение территории, перенос столицы. Официальная историография с этого момента отсчитывает начало другого периода династии Чжоу, так называемого Восточного Чжоу в отличие от предыдущего, именуемого Западным. Чжоу тода и сократилось, и сместилось. Последние пятьсот с лишним лет существования Чжоу выглядят более определенными. Их отличает ослабление и дискредитация правителей, территориальный распад, выдвижение новых преемственных лидеров, реформы, связанные с именем реформатора Шан Яна, и наконец, формальное утверждение новой династии Цинь (256 год до н.э.). Фигура реформатора весьма примечательна для китайской истории. Она возникала регулярно в определенной фазе, в обстановке сгустившейся атмосферы, когда становилось явным требование какой-то отдушины. Территориальный распад - следствие расхождения в развитии, может рассматриваться как средство удовлетворить особые региональные потребности, как выравнивание региональное. Если он дополняется выдвижением новых людей, имеет место совмещение регионального выравнивания с социальным. В данном случае, повидимому, произошел именно такого рода распад, образовав так называемый период «Враждующих государств» (403-221 до н. э.). Период этот, вместивший в себя обширные преобразования и падение династии Чжоу (256 г до н.э.), заслуживал бы определение особого цикла, если бы не одно обстоятельство: отсутствие всякого стабильного периода. Незавершенные циклы за циклы не принимаем. Объединение «Враждующих государств» произошло силами одного из них, Цинь и его династии. В согласии с проектами Шан Яна последовали преобразования: отменены привилегии при назначении на должность, новые перестановки проведены в составе управленческого аппарата, земля поступила в продажу, вышли на свет выдвиженцы из числа богатых горожан; в общем дальнейшее улубление обновления. Странное затем последовало обстоятельство. После каких-то 50 лет (206 г. до н.э.) и этот режим был сметен еще более обширным обновлением, в ходе которого к власти пришел выходец из крестьян Лю Бань. Последнее - примечательный факт, не такой уж необычный для Китая и совсем незнакомый Европе. Поводом для нового восстания послужила жесткая политика Цинь - централизация власти с суровой дисциплиной, высокомерие (властитель теперь стал «хуанди», т.е. «император»), уничтожение документов прошлого, но главное было в развернутых войнах и дорогостоящих мероприятиях (ирригация и проекты строительства в огромных масштабах, в том числе Великой китайской стены); все в исключительном темпе и расточительным образом. Лю Бань, основатель новой прочной династии Хань, утвердившись во власти, существенно облегчил бремя. В связи с этим правильно, повидимому, будет принять весь период от начала распадения Чжоу до утверждения Хань за одно многоступенчатое обновление. Тем более, что подобная многоступенчатость в китайской истории не единичное явление. Также не единичным фактом было участие в рядах Лю Баня наряду с крестьянами, остатков разгромленной на предыдущем этапе, знати, что может показаться странным, напоминает маневр возврата. Озадачиваться не будем, зачислим это последнее обновление, совпавшее, между прочим, по времени с Пуническими войнами в далеком средиземноморье, как третье, и пойдем дальше. В последовавшей эволюции империи Хань, вернее, Старшей Хань (их было две, следующие друг за другом) впервые с определенностью проступили черты, типичные для всех циклов китайской истории. Начало отличало относительное согласие и равенство. Непосредственным плодом переворота становилось освобождение рабов, наделение крестьян и тех, кто стоял над ними, мелких феодалов, землей в ограниченных размерах на условиях неотчуждаемой земельной собственности, установление общинного землевладения. Если не вся, то значительная часть земель объявлялась собственностью императора, т.е. государства. В дальнейщем шаг за шагом следовали раздаривания, сосредоточение земель в частных руках и изменение способов их пользования от неотчуждаемой к отчуждаемой. Перечисленное представляло собой скользкий путь поддержания власти за счет раздачи привилегий и земель ради возвышения и так уже привилегированных (видим здесь сходство с тем, что происходило у франков во времена Меровингов). Параллельно шло обезземеливание масс крестьянства. По мере разъедания общественного единства экспансия, которой охотно предавались на ранних стадиях периода, выдыхалась. С армейскими и административными верхами происходили изменения - от вдохновленных подъемом, устремленных к новым сражениям, сплоченных вокруг монарха, располагавших к тому же доверием низов служак они перемещались на положение донимаемой недовольством отчужденной касты или нескольких каст, не только лишенных прежних амбициозных планов, но еще и разъедаемых внутренним соперничеством. Так клонилось до выхода на арену реформаторов, чья деятельность означала поиск, но, как правило, сводилась к подталкиванию общества к еще большему разложению, идейной смуте. Затем или параллельно следовали крестьянские восстания, агония и новое обновление верхов. От последствий эрозии, вносимой социальной преемственностью, мирных средств не находилось. В истории Старшей Хань фигура реформатора появилась в начале нашего летоисчисления в образе узурпатора, из регента вышедшего в императоры (9-25 гг н.э.). Имя его Ван Ман и действовал он отличным от Шан Яна образом. Тот стремился дать проход городскому состоятельному сословию в ущерб землевладельческого. Ван Ман пытался заключить в рамки разорительную стихию в целом: полностью запрещалась продажа земли и рабов, вводились меры по ограничению ссудного процента, ставился предел земельной собственности, восстанавливалось общинное землевладение и, наконец, регулировались цены. Об обновлении состава верхов в источниках прямо не говорится, но раз уж происходило перераспределение собственности, без обновлений не обошлось. Все перечисленное либо запоздало, либо не дошло до сознания, может быть сыграли роль экономические трудности, без которых претворение реформ в жизнь не обходилось, но ответом стало обширное крестьянское восстание «Красных бровей». К крестьянам, в подобии с тем, что происходило при утверждении Старшей Хань, присоединились выходцы из старых привилегированных сословий, большей частью нижнего разряда, включая, тем не менее, родственника свергнутого императорского дома. Восстание было победоносным, Ван Ман был убит, но не крестьяне стали хозяевами положения, новый Лю Бань не появился. Тогда, при формировании Старшей Хань, возврат (возвращение в прежнее положение смещенных) носил незначительный характер, не затемнил углубление перестройки, здесь события приняли более половинчатый характер. В верхи вышла несколько обновленная, тем не менее аристократическая часть движения. Не понят оказался Ван Ман. Революции и социальные перетряски способны идти вглубь, скатываться назад, устанавливаться в окончательном виде на промежуточных социальных уровнях. Так или иначе, очередное четвертое обновление свершилось, начало было положено новому циклу – Младшей Хань. Последуем дальше. Эволюция Младшей Хань (19 - 220 гг н.э.) близка к тому, что было у Старшей; близка в общих чертах, не в деталях. Согласно ставшему традиционным распорядку в надлежащий момент должен был появиться реформатор, он, однако, не явился. Крестьянское восстание произошло без него, без всякой «затравки», тех подстегивающих факторов, какими ранее бывали реформы и реформаторы. Но зато и, может быть, в связи с этим воссстание было хорошо организовано для того времени. Действиями руководило некое подобие «партии» со своей идеологией мистически-религиозного характера. Впервые достаточно отчетливо с обновлением связывались идеалы справедливости, равенства, упорядочения. Имелся вождь, но все в незрелом состоянии - не конкретные требования, а ожидание благости на основе морального совершенствования. У восстания не нашлось союзника из мелкого родовитого сословия, кончилось оно поражением, вслед за чем упадок принял направление, однажды уже проследованное Чжоу – к региональному распаду. На месте прошлого Китая образовалось три самостоятельных «царства», просуществовавших в таком виде примерно 70 лет. Их бытие переплеталось междуусобицей, восстаниями крестьян и попытками реформ. Наконец, одно из них, как когда-то Цинь, после долгой борьбы смогло объединить всех остальных. Образовалась империя Цзинь (280 г н.э.). Утверждение Цзинь связано с деятельностью незаурядного военачальника и реформатора Сыма Яня. Земля была перераспределена и передана во владение государства, в полном объеме восстановлена надельная система. Совершилось пятое обновление, третье подряд внутренними силами, затем на свет вышли события, несколько путающие карты, именно, неожиданно быстрое, слишком быстрое, наступление социального разложения и, фактически с 304 года, нашествие кочевых и полукочевых племен. В такого рода нашествиях и вносимых ими обновлениях в принципе ничего нового нет. Обычно их черед приходил через хороший срок стабильного существования, до завершения которого соседям видного и представительного государства, какой на том этапе являл Китай, надлежало не доставлять ему беспокойство, а терпеть самим притеснения. Достаточно сил должно было быть тогда у Китая. Увы, в нарушение исторического опыта произошло обратное - правила не исключают отклонений, и тому можно подыскать объяснения. Виной могла быть непоследовательность и незавершенность обновленческих мероприятий Сыма Яня или особые качества агрессора, факт тот, что случилось так, как случилось. Посторонние факторы нельзя исключать из истории, как и то, что внешним обновителям в их отношениях с коренным населением иногда удавалось проявить себя лучше, чем внутренним. Ситуации, когда один акт обновления теснит другой, встречаются нередко. Так или иначе, от завоевания удалось удержать лишь часть страны – южную, которой выпала доля стать оставшуюся преемницей Цзинь под названием Восточная Цзинь (317-420 гг), и не удалось северную. В пункте истории 317-го года н. э., когда обстановка окончательно определилась, эволюция китайского общества двинулась двумя разными путями – одним на севере, другим на юге. Разделение стало глубоким, но преодолимым, в 589 году удалось воссоединиться снова. Только в 589 году! До тех пор многому суждено было свершиться. С севером (государством Северная Вэй) все обстояло довольно просто. Предыдущее обновление внутренними силами по модели Сыма Яня было выполнено заново внешними силами – впервые за тринадцать столетий со времен основания Чжоу. Деталей касаться не будем. Завоеватели стояли на низком уровне развития, в их первоначальных действиях ведущее место занимал грабеж. Затем настала очередь всем перенимать цивилизованные методы жизни. Государственная собственность на землю, практика общинного землепользования, разработанная надельная система получили свое утверждение. С течением времени все пошло по обычному руслу перехода к частному владению и разложению. Приметной особенностью общественной жизни Северной Вэй была этническая разделенность привилегированной части общества и остального населения. Высшую социальную категорию составляли завоеватели (тоба), низшую – побежденные. Положение не оставалось неизменным, по мере разложения господствующей касты, выходцы коренной национальности массово проникли в запрещенные им позиции и с этим почувствовали себя способными на большее. В их среде образовалась политическая «группировка Гуаньлун». Последняя, используя военные связи, выдвинула собственного вождя, под его руководством совершила в 581 году переворот, устранила старую знать и в условиях новой империи Суй положила начало энергичным обновленческим преобразованиям. Вернемся, однако, назад и посмотрим, как за то же время разворачивались события на юге. Что просится здесь быть выставленным на обозрение? Здесь дела складывались по-другому. С одной стороны, в регионе открылся доступ к обширной, ранее изолированной территории, заселенной племенами на низшей ступении развития, с другой - нахлынул поток авантюристов и беженцев с севера, готовых приняться за колонизацию. В то время, как на севере отсталые теснили развитых, на юге развитые подавляли отсталых. Для колонизаторов это было возвышением, утверждением себя в господствующем положении, для подавляемых - развитие через эксплуатацию, болезненное, но тем не менее развитие. Называть такого рода процессы обновлениями нельзя, большая общность состояний достигается в них не за счет замены - оттеснения верхов, а путем культурного подтягивания верхами низов (эта тема затрагивалась выше, когда речь шла о завоевании римлянами Британии, стр.33, с ней еще встретимся). Какой бы характер ни носили социальные возвышения, свою роль они сыграли, вместе с унаследованными остатками реформ Сыма Яня придали Восточной Цзинь способность отстоять существование. За лучшими временами последовало увядание - углубилась дифференциация и усилилась концентрация богатств. Формально империя Цзинь пала в 420 году, упадок продолжался под другими династиями, всем им не доставало качеств, способных изменить ситуацию, посеять доверие в низах. Накатились волны крестьянских восстаний, всё неудачных. Конец и обновление пришли через насильственное включение в империю Суй. Север присоединил себе Юг. Китай стал снова единым, как помним, в 589 году. Империя Суй прожила короткую жизнь, менее сорока лет. Её судьба очень сходна с судьбой империи Цинь за восемьсот лет до неё. Как и Цинь, Суй суждено было исполнить роль первой волны обновления и быть сметенной второй – утверждением империи Тан. Казалось, в становлении Суй все шло по заведенному порядку. Новый аппарат, новые люди из числа «группировки Гуаньлун», надельная система, невиданные ранее ирригационные системы, экспансия. Затем оказалось, что многое затрачено на пустопорожние, продиктованные честолюбием проекты, а самый главный урон нанес провал ряда крупных военных компаний. Зарвались, как и в случае Цинь. Последовали крестьянские восстания, поддержанные мелкими и невысокого ранга привилегированными кругами. Восстания были подавлены, правда, ценой ряда уступок в части налогов и ограничения рабства. В конечном счете к верховенству пришла группа провинциальных феодалов, Суй пала. Несмотря на запутанность событий, в ходе основания империи Тан (618 г) смещения и возвышения были обширны. С обретением более мелкого характера, они продолжались и дальше в обстановке дворцовых интриг, приняв характер оттеснения уцелевшей в пертурбациях «группы Гуаньлун» другой партией – шаньдунской группировкой. Последняя представляла экономически возвысившихся неродовитых служилых людей и землевладельцев богатого и развитого Шаньдуна, заступивших на место старинных феодально-аристократических домов. Триста лет танской империи были значительным и плодотворным периодом китайской истории во всех отношениях – производства, торговли, культуры, территориального расширения. В каждом цикле китайской истории лучшие, наиболее плодотворные времена падали на время бурного социального расслоения одновременно при еще сохраняющейся, не до конца утраченной общности. То была оптимальная обстановка для развязывания общественной энергии, когда ядовитые последствия социальной напряженности накапливались, но заметно еще не проявлялись. Процесс подтачивания не знал остановки, шел дальше, пока не доводил до исчерпания живительных сил. Начиналось вползание в кризис. И в данном случае все шло по обычной схеме. Начало упадка выразилось в ослаблении центральной власти и мятежах местных правителей. Затем на сцену вышел реформатор Ян Янь. Усилия шли по пути упорядочения налогообложения при свободной купле-продаже земли. Социальные контрасты от таких реформ только ускорились, и вскоре последовали грандиозные крестьянские войны. К восставшим примкнули выходцы из средних классов. Успех военных действий повстанцев был значительный, дважды ими захватывались главные города, включая столицу. Близко было к тому, чтобы на арену вышел император из крестьян. Такое, однако, не произошло, верхние слои феодалов не удержались на своем месте, но и для крестьян борьба кончилась поражением. Страна была истощена, упадок продолжался, последовало низвержение династии и распадение. На свет появилось множество лоскутных государств с главенствующим сословием из рядов аристократов средней руки (начало исчислияется с 907 года). То был не первый и не последний раз, когда крестьянское движение стояло близко к победе. Для успеха ему неизменно требовалась помощь неудовлетворенных феодальных кругов или чего-нибудь в этом роде. И так во всей мировой истории: движениям крестьян и рабов вечно не хватало умения создать собственную управляемую из центра организацию. Дикие кочевники дорастали до создания такой организации, а крестьяне – нет. Не столько отсталость, сколько что-то еще тянуло вниз. Можно ли посчитать, что крестьян обременяла развитость? Специфическая развитость, не наделяющая ни интеллектом, ни военными преимуществами? Крестьянам, как правило, плохо удавалось установить в своих рядах дисциплину, выделить скоординированный руководящий слой, действовать сглаженно. В данном случае имелось еще одно обстоятельство - участие в гражданской войне некитайских национальных групп, как из числа вовлеченных ранее в систему танской империи её экспансионизмом, так и вообще посторонних. Предводители этих групп активно вмешивались во внутренние дела Китая, к чему враждующие стороны их наперебой приглашали. Война получилась не вполне «гражданская». Раздробленность страны представила другую пагубную особенность того времени. Признанного лидера долго не находилось. Разлад шел ускоренными темпами, пока не явился враг в лице стороннего молодого государства - киданей (империя Ляо). Завязалась упорная борьба с изменами, предательствами, самопожертвованием. В ходе войны одно из царств преодолело сопротивление других, взяло на себя миссию сплочения. Её военачальник выдвинулся на роль основателя новой объединенной империи Сун (960 год), мукам девятого обновления пришел конец. Прежде, чем продолжать, бросим мимолетный взгляд назад. К моменту, на каком мы остановились, из девяти обновлений только два, приведшие к основанию Шан и Чжоу, произошли внешними силами. Это если считать по линии южного Китая. По линии северного Китая извне навязано было три из общего числа десяти такого рода обновлений. Обе части – север и юг – на том этапе прожили свои циклы параллельно, движимые зарядом из разных источников. Еще одно – сугубо предположительное - обновление внутреннего характера произошло, как мы помним, в середине периода Чжоу (при всей его недостоверности, позволим себе о нем упоминуть также, как о мучениях времен Враждующих государств.) Приведя таким образом «в порядок» прошлые факты, перейдем к следующему циклу - времени империи Сун. Что тут имелось примечательного? Период Сун не столь блестящ, как предшествующий ему Тан. Экономический и культурный расцвет, правда, был достаточно значителен. Но этому можно только удивляться, настолько тяжко омрачалось бытие Сун внутренней нестабильностью и внешними осложнениями. Почти не было перерыва, свободного от крестьянских волнений. Обычно очередь им приходила во второй половине цикла, тут они вышли наружу чуть ли не с самого начала. Не было у Сун и экспансии, наоборот, только оборона. На севере от неё одно за другим возникали новые воинственные государства. На западном участке это было Си Ся (Западное Ся), в восточной, помимо киданского Ляо, вышедшее с севера новое целостное этническое образование - чжурчженьское государство Цзинь. Цзинь быстро выросло в опасного противника. Оно пожрало Ляо и начало терзать Сун. Тяжелые испытания, но были они только преддверием к более ужасному - нашествию монголов. Обремененность Сун крестьянскими восстаниями, повидимому, послужила причиной раннего возникновения и обилия усилий по реформированию. Особое внимание заслужил Ван Ань-ши. Целью реформ было облегчить пресс, тяготеющий над крестьянством, также и расширение социальной среды, из которой выходило чиновничество. Как всегда, реформы удались лишь наполовину, гибельную тенденцию к расслоению и ослаблению не остановили, но примечательно, что покорение Сун монголами растянулось на сорок пять лет (с 1235 по 1280 гг), что, имея в виду столь мощного противника, следует считать проявлением стойкости и силы. Монгольскому нашествию нельзя не поражаться. Из маленького кружка на карте где-то к востоку от Байкала извергнулся поток завоевателей, покоривший множество культурных и развитых стран того мира, на короткое время поставивший под единое управление самую большую территорию, когда-либо принадлежавшую одному правителю - от Западной Европы до Тихого океана на востоке, до Персидского залива на юге. Источник силы был не совсем обычный. В принципе подобного рода, только меньшего масштаба, агрессий в истории полно. Как правило, завоеватели представляли собой впервые сложившиеся в строгую организацию племенные объединения, не успевшие испытать расслоение по причине отсталости. Здесь, в монгольском случае, было нечто дополнительное. Первоначальной основой общественного объединения, выдвинувшего Чингис-хана как своего предводителя, послужило отборное сообщество выходцев из различных племен, обособившихся на отдельной, расположенной к северу от основного региона территории. На свет явилась категория отщепенцев, бандитствующих «людей длинной воли», явившее собой узкое социальное извлечение из родо-племенного общества, по развитию далеко не разнообразного. Образование вышло на высокий уровень общности, по размаху и продолжительности превзошедшее, повидимому, всё, что когда-либо преподносилось историей. И это были не абсолютные дикари, а достаточно натренированные бойцы, знавшие тогдашнюю военную технику. Необычная природа формирования создала источник силы, чьим предназначением стало свершить чудовищные завоевания, в том числе десятое обновление в китайской истории: одолеть старую империю Сун и в 1271 г. утвердить новую – Юань. На китайской почве, где города заметную роль не играли, общественная эволюция отчетливо разбивается на периоды с хорошо различимым чередованием стратегий развития вглубь и развития вширь. Развитие вглубь вносилось в жизнь длительным периодом стабильного существования общества, сопровождаемого прогрессом в состоянии, образованности и образе жизни преимущественно верхов, в массе своей когда-то преемственно вышедших из отсталости на положение богатства и власти в ходе революционного переворота. Их выход на привилегированное положение был актом развития вширь, представлял собой распространение развития на новые, до той поры отсталые круги. Процессу развития вглубь соответствует период процветания, обычно где-то в пределах 50% всего цикла. В случае с Юань, однако, события развернулись по-другому. Цикл получился короткий - менее ста лет - и скомканный. Отчетливого расцвета не наступило, завоевателям монголам выпало самое минимальное время на развитие и освоение положения, затем насильственным образом указано было на дверь. Пришельцам не удалось, как нередко бывало, найти общий язык с низами покоренного народа; задержались они с переходом к упорядоченному, стабильному состоянию, а приступив, черезчур грубо отстранили от процесса коренное население. Нужду в образованных людях восполняли специфическим образом: скликали их извне со всего света (в эту публику, помимо прочих, затесался венецианец Марко Поло). Не удалось монголам в должной мере выполнить свою миссию руководителей, достичь сколько-нибудь заметного развития вглубь, тем не менее единство и сплоченность в своем привилегированном положении утратить успели. В результате за десятым обновлением, давшим начало империи Юань, события последовали не по графику - ускоренно. «Внеочередная» смена циклов (1368г) вылилась в крупномасштабное событие внутреннего характера. Все множившиеся акты возмущения переросли в массовое военное выступление, в котором широкое участие приняли все классы общества, но особое место, как обычно, выпало занять бедноте. В такой комбинации второй раз в китайской истории императором стал крестьянин. Во всем остальном империя Мин – так она стала называться – следовала обычной схеме. Экспансия, наступление на другие народы, было скромным, в основном в сторону ослабевшей Монголии и Вьетнама и без каких-либо устойчивых достижений. Любопытно предприятие далеких морских походов. Китай мог стать первопроходцем в овладении Великого морского пути, связывающего Дальний Восток с Европой. Мог, но во-время не стал, а с ухудшением внутреннего положения морские планы были отложены. Подобные свершения хорошо удаются на крутом взлете социальных возвышений, как в случае Испании и Португалии, в Китае такой момент был упущен. В должное время Мин вступила в фазу упадка. Принявшие упорный характер крестьянские волнения традиционным образом вывели на сцену реформатора Гу Сянь-чэна и целое реформаторское движение Дуньлинь, но цели своей предотвратить распад они не достигли. Последовали мучительный кризис и крушение. Наступившее двенадцатое обновление (1644г) стало пятым и последним обновлением в истории Китая, навязанным извне захватчиками (четвертым, если вести учет по истории юга). Оно также стало последним такого рода обновлением в мировой истории вообще, и может быть поэтому, как изживающее себя, приняло особо драматичную форму. Исполнителями обновления в тех обстоятельствах выступила народность маньчжуров. Сила, как обычно, проистекала из отсталости. Здесь, однако, была одна особенность, не столь уж редкая и не совсем удобная для развиваемой нами схемы. Суть её в том, что экспансионисты-маньчжуры удержались в отсталости и поднялись с нею до положения могучей военной силы не на отнесенном от большой исторической дороги регионе, как бывало в большинстве случаев, а на некотором, казалось бы, уже «проработанном» прошлыми культурными правителями поле. Точнее говоря, на территории, где когда-то располагались развитые цветущие государства - сначала киданей, затем чжурчженей. Странным образом пребывание в составе развитых государств не разложило родовые порядки маньчжуров. И даже в позднейшее описываемое здесь время, в обстановке контактов с минской империей, контактов, хотя и навязанных Мин, но достаточно близких, маньчжуры оставались самими собой. В те времена, повидимому, государствам случалось представлять собой слабо связанные конгломераты, не всегда охватываемые протекающими вокруг процессами. Между тем, ситуация во взаимоотношениях стала меняться, империя Мин слабела, погрязала в крестьянских волнениях, а маньчжуры, преобразившие свою систему в эффектную военную организацию, выросли в грозную силу. Критический момент сложился в тридцатых годах XVII века. В то время, как армия империи вела тяжелые бои на границе с наседавшей конницей маньчжуров, крестьянское движение внутри страны достигло своего пика. Восставшие захватили столицу, провозгласили нового императора, полностью овладели положением. Армейское командование Мин оказалось перед выбором, каких обновителей оно предпочитает: из среды своих крестьян или чужеземцев. Предпочтение было отдано чужеземцам. Китайская (минская) армия объединила силы с маньчжурами и началась длительная, свыше двадцати лет, изнурительная борьба. Победителями вышли маньчжуры, утвердилась новая династия Цин (маньчжурская Цин), свершилась двенадцатая в китайской истории смена руководящего класса. Основание Цин, как отмечалось, фактически стало последним крупным в мировой истории актом обновления с заполнением верхов пришельцами извне (как обычно, отсталыми общественными группами) причем, обставленным особыми трудностями. И можно удивляться тому, до какой степени удалось маньчжурской Цин, несмотря на тяжесть и унижения, с которыми было связано её утверждение, вылиться в признанную общенациональную систему. В сравнении с монголами маньчжуры проявили себя противоположным образом. На период Цин приходится не менее столетия плодотворного существования, не нарушаемого ни внутренними, ни внешними катаклизмами. Показателен экономический уровень, достигнутый Цин. Китай середины XVIII века оценивается историками впереди всех по производству, культуре и благосостоянию. Любопытно, что мучительное утверждение Цин совпало по времени с английской революцией с её умеренными приемами и главной ролью, отведенной внутренним силам. При этом разбег послереволюционного английского общества долго тянулся в хвосте прогресса Цин и набрал темп только впоследствии. Что помогло? Направленность эволюции английского общества к равенству? Демократия? Развитое окружение? Наверно, и то, и другое, и третье. В успешном китайском ведении дел имелись серьезные изъяны. Менталитет господствующего слоя империи Цин отягощали традиции племенных вождей. При всем благополучии и жажде новых благ, торговля и денежные операции в среде привилегированного маньчжурского сословия считались занятиями унизительными. Предубеждения касались не только верхов. Жестокие ограничения вплоть до смертной казни накладывались на занятия внешней морской торговлей и на постройку больших кораблей. Цинский Китай вторично (вслед за Мин) уклонился от участия в развертывании торговых связей между Востоком и Европой. Удалась близлежащая экспансия: Тайвань, Монголия, Тибет, Восточный Туркестан, Корея - все они придали Китаю наибольшие размеры за всю его историю. Но военные и экономические успехи не смогли предотвратить наступление застоя. Подтачивающие внутренние процессы работали по своим законам и пришло время перед ними склониться. Упадок Цин пришелся на новейшее время и был необычен. Не крестьянским восстанием «Белого лотоса», конечно, но появлением хищников невиданного ранее свойства. Прежде в подобной обстановке в качестве агрессоров выступали выросшие в суровых условиях дикари с севера, сильные общностью своего воспитания и жизненной тренировкой. Теперь из-за моря явились Англия (обогнала – таки!), Германия, Япония, Россия, сила которых зиждилась на технической оснащенности, большей образованности, лучшем вооружении, более совершенной организации. За предшествующие началу ХХ века сто с лишним лет Китай с верхов общественного благополучия скатился в задние ряды мирового сообщества. Противники превосходили Китай прежде всего технически. Но некоторые, в частности, недавно прошедшая обновление Япония, отличались одновременно высокой социальной сплоченностью. Поворот к ХХ-му веку стал для Китая тяжелым испытанием - временем терзаний и унижений, угрозой колонизации. За последующее столетие перенести пришлось немало, но в конечном счете Китай отстоял себя и вышел на дорогу процветания. Агония упадка обернулась заключительным, тринадцатым обновлением (одиннадцатым или двенадцатым, смотря как считать, выполненным внутренними силами). В предыдущей главе оно причислено к разряду «классических» революций. Это последнее обновление опиралось на научную теорию (марксизм), содержало три фазы, каждая из которых уводила дальше предыдущей. Вторая и третья фазы прошли под флагом социализма. Китайская революция одновременно и современница русской и близкое её подобие. Помимо социализма есть много и других сходных черт, отличия, разумеется, тоже имеются. Описание русской революции впереди, там, отсылаем читателя к примечанию на стр. 184, проведены параллели. Сейчас только несколько эамечаний, которые приведем в качестве предварительного сравнение. Так восьмимесячному периоду русской революции от падения монархии до прихода власти большевиков, в китайской революции соответствует тридцать восемь лет с 1911 по 1949 годы. Разница внушительная, но у китайцев пришлось на этот период многое, включая противостояние внешней империалистической агрессии со стороны Японии и гражданская война. В русской революции мы отнесем гражданскую войну ко второй, «ленинской», стадии, а агрессию извне - к третьей, «сталинской». В Китае гражданская война и сопротивление агрессору перемежались и переплетались друг с другом, временами приглушаясь, временами обостряясь. Все вместе - совмещение войн и внутренних преобразований - заняло у китайцев длительный промежуток времени. События протекали в ином темпе и по другому: низложение монархии произошло не в результате социального взрыва, как в России, а в ходе нескольких бескровных шагов. Монарх (Пу И, император) в тот момент был в детском возрасте, позже он «отблагодарил» революцию, дав себя выставить в качестве марионеточного правителя мишурного государства Маньчжоу – Го под опекой японцев. Умер Пу И своей смертью, не как у англичан, французов и русских. Или такой факт – следствие обстоятельств и замедленного вызревания - коммунистическое движение в Китае возникло не задолго до революции, а в ходе её. Иной была расстановка сил: в русской революции, как известно, контрреволюция действовала с периферии, а революционеры из центра, в китайской - наоборот. Следующий – второй, по нашему определению – период, в русской революции протянувшийся на двенадцать лет с октября 1917 по 1929 год (ленинское время), в Китае занял семнадцать (с 1949 по 1966 годы). Индустриализация развернулась в Китае уже на втором периоде. Если советские колхозы выглядели как крепостное право в пользу индустриализации, китайским коммунам больше подходит сравнение с рабовладельческими плантациями. Третий, самый острый период китайской революции, отличали ряд существенных особенностей. Аналог сталинизма, в историю этот период вошел как «культурная революция» и занял всего десять лет вместо двадцати четырех сталинского правления в русской (1929-1953). Началом китайской культурной революции считаем 13 августа 1966, когда о нем было официально заявлено, концом – удаление и арест «банды четырех». Орудием диктатуры служили отряды красных гвардейцев (хунвэйбинов) - особого рода ополченцы, в значительной части студенты. Вместо упрятанной от постороннего взгляда строго контролируемой организации КГБ, в Китае открыто действовали отряды, которым подходило название «банды». Нападки и расправы происходили публично, отдельные отряды вступали в схватки друг с другом, создавая подобие хаоса. Общее руководство и направление из центра осуществлялось, но в целом это был «демократический», если можно так выразиться, во всяком случае, прилюдный вид насилия при большой самостоятельности его участников. Пусть сказанное не будет расценено как комплимент, но цена в человеческих жизнях на том этапе китайской революции оказалась много меньше, чем в русском варианте. Меньше даже в абсолютном исчислении, не говоря уже в относительном ко всему населению. Как и в русском варианте, печальна оказалась судьба революционной интеллигенции, ей также выпало на долю принять на себя весьма чувствительный удар. Много своеобразия, но параллели очевидны. В своем месте, после описания русской революции читателю будет предложено бросить на вышеизложенную аналогию повторный взгляд. Отличие последнего китайского обновления от его предыдущих велико, но можно ли отрицать, что в главных чертах события проследовали близко к тому, что бывало в прошлом? Что, спрашивается, принципиально нового и неожиданного можно находить в государственной собственности на землю, монополии на промышленное производство и в последующем «раскрепощении», развязывании частного предпринимательства? Почти всё в китайской истории уже виденное. Больше всего отличий проявилось в политической сфере - в деятельности особого рода партии, в усилиях придать системе парламентский облик, оперировании научно представляемыми идеалами равенства и братства, планами общественного переустройства и т.д. Все отличия между последним и прошлыми обновлениями второстепенны, общее перевешивает по значимости. Как и в прошлом, не обошлось без порывов экспансионизма, правда, дальше порывов не пошло, отчасти в связи с тем, что встретился твердый заслон в образе Советского Союза. На пути встал могущественный сосед и соперник. И к счастью, оттеснение Китая от руководства мировым революционным движением обернулось Китаю на пользу. Выяснилось также, как неважно обстоит дело с ожидаемой способностью социалистических стран обеспечивать мирные между собой отношения. В обстановке, когда опасность со стороны контрреволюции блекнет, отношения между социалистическими странами способны катиться глубоко вниз. Выдвиженчество по природе своей - амбициозная бунтующая сила. Антиимпериализм не составляет непоколебимой основы единства целей и сотрудничества. Требуется более утонченная стратегия. Итак, за более, чем 3600-летний период истории Китая обнаруживается тринадцать сходных между собой в главных чертах циклов. Восемь (по другому - девять) утверждались внутренними силами, выход из последнего очередного наблюдаем ныне. Тринадцать циклов разделены четырнадцатью обновлениями руководящих классов, все достаточно глубокие и обширные. Шесть проследовало реформаторов, восемь крупных крестьянских восстаний. Встретилось несколько не очень отчетливых мест, через которые приходилось в нашем изложении пробираться с усилием. Некоторые короткие циклы по существу заключали в себе обновления и должны быть вместе с последующими причислены к одному периоду. Суть дела это не меняет, и, если в перечислении есть ошибки, то, думается, скорее в заниженную сторону. Цикличность не оказалась раздутой и преувеличенной, динамический колебательный характер общественной эволюции выступает с полной очевидностью. Сравнение Китая и Европы, долгое время отгороженных друг от друга, демонстрирует, что есть индивидуального и что общего в истории различных обществ, а также неправомочность бытуемого отрицания каких-либо обобщений. Присущие всем без исключения периодические обновления приводят к представлению о недопустимости вечного пребывания какой-либо общественной группы в привилегированном, благоприятном для развития, положении. Непреодолимый накладывается на него запрет. Следствием стихийности и неупорядоченности, неспособности учитывать этот фактор оказываются бесчисленные войны, революции и разорения. Войны, революции, разорения оказываются, таким обрпзом, следсьвтем неупорядочения и неспособности учитывать этот фактор. __________________________ История стран зарубежной Азии в средние века, Москва, «Наука», 1970. Редер Д.Г., Черкасова Е.А., История древнего мира, т.1 Москва, «Просвещение», 1970. The Cambridge Encyclopedia of China, ed. Brian Hook, Camridge, New York, Melburn, Sydney, 1981,1991. Wolfram Eberhard, A History of China, University of California Press, Barkeley and Angelos, 1969Ebrey Patricia Buckley, The Cambridge Illustrated History of China, Cambridge University Press, , 1996.