КЛАССИЧЕСКИЕ РЕВОЛЮЦИИ

Русская революция – самое значимое из всего, что произошло на мировой общественной арене в прошлом веке. Огромным явилась она потрясением, тяжелым испытанием, а также и проверкой ценностей. Оценки многочисленны и противоречивы, их правота или ошибочность формируется ходом дальнейших событий. Прежде всего уместно задаться вопросом, насколько русская революция хорошо понята. Все ли ясно из того, что ею совершено и достигнуто? В чем смысл принесенных жертв? Обычный ответ укладывается в два слова – «экспериментирование с социализмом», неудачное и извращенное в глазах многих. На момент, когда пишутся эти строки, так думают журналисты, историки, государственные деятели. И как же они обманываются, какое глубокое обнаруживают непонимание! В действительности в качестве главного назначения выступило другое, весьма значимое, - обширное смещение старых руководящих классов, замена их состава новыми людьми снизу. Под этим углом зрения происшедшее представляется в гораздо более выдержанном и последовательном виде, и мало того, в качестве всего лишь очередного, хотя и самобытного, проявления коренной стороны общественных отношений. О ней, об этой стороне общественной жизни, пойдет здесь разговор. Начнем с того, как подходить к революциям как явлению. Сосредоточимся для начала на четырех революциях, которых зачислим в категорию классических. Это - английская, французская, русская и китайская. Где они начинаются и где кончаются? Вопрос на первый взгляд элементарный, но отнюдь не праздный. Всю русскую революцию, например, долго сводили целиком к одной дате - 7 ноября (по старому стилю 25 октября) 1917 года), конца ей не назначалось. И таков не единичный случай, в прошлом и поныне в самооценке революционные страны неизменно впадали в того же сорта заблуждение. Особенная неразбериха по той же причине - неосведомленности о назначении революций - происходит с датой их окончания. Например, в какой ни заглянуть источник, можно быть уверенным, конец французской революции располагается в преддверии восшествия Наполеона. Позволим себе другой подход. Будем под революцией понимать период времени, заполненный специфической целенаправленной деятельностью, по завершении которой общественное устройство и функционирование стремятся возвратиться (и часто полностью возвращаются) в исходное состояние. Возвращение, каким бы оно ни было, к старой форме существования и будем принимать за конечный пункт революций. Английская революция при таком подходе распространяется от Стюарта до Стюарта (смещения Карла I, возведения Карла II), французская - от Бурбона до Бурбона (Людовик XVI в начале, Людовик XVIII в конце). О русской и китайской революциях приходится выражаться по-другому - от капитализма до капитализма. Социализм, изобретение позднего времени, присутствовал не всегда, обязательно другое - насильственные социальные перестановки. Одних, давних обитателей престижных положений, уводили за кулисы, других, попроще, выводили на сцену. Если социальные перестановки составляют назначение и смысл революций, как охарактеризовать перемену в предшествующих и последующих общественных состояниях? Есть ли она вообще? По новому определению общественное устройство (будем выражаться структура) до и после революции может оставаться прежним. На главное место выходит вопрос о положении дел с социальной преемственностью, которая сводится к воспринятию потомками выработанных качеств и общественных положений предыдущих поколений. Длительное пребывание в некотором общественном положении формирует способности, натренированность и склонности. Образуется специфика и разрывы в уровнях развития, что накладывает влияние на характер социальных отношений. В обыденной установившейся жизни социальная преемственность имеет тенденцию сохраняться беспредельно, закрепляться как бы навечно. Революции нарушают этот порядок, смещают старую элиту и на её место утверждают новую.[1] Оговоримся, сказанное о социальной преемственности не означает абсолютную её непроницаемость, неизменную замкнутость руководящего слоя. Чувствительным образом действуют экономические процессы, культурный слой растет, дверь пребывает в приоткрытом положении; причем, по мере того, как история уходит дальше, во все большей степени приоткрытом. Фактически сошли со сцены кастовые сословные ограждения и привилегии; в распределении по ступеням иерархии, титулы графов, баронов, князей не играют той роли, как когда-то, однако в нынешних, так называемых стабильных процессах обратного движения в социальной иерархии все еще нет. Прошедшие вверх закрепляются в поколениях, вниз не спускаются, не проваливаются (разве что очень редко на тот манер, как барон из пьесы Горького «На дне»). В условиях стабильности внушительная подминаемая нижняя часть общества без специальных мер обречена на вечное (вечное!) в своем положении пребывание, прозябание и отставание. Признано, что общественные положения людей определяются их способностями, но способности в свою очередь определяются положениями (воспитанием, тренировкой, связями), круг замыкается. Итак, финальный итог революций заключен в разрыве сложившейся преемственности, но не только в этом. Ценное возникает следствие – установление на протяженный срок налаженного межклассового сотрудничества между низами и обновленными верхами. Выходит на свет другая важная характеристика общественного состояния. Значимая особенность классических революций - многоступенчатость. За исключением Англии, где сорвана была попытка выйти на арену очередного общественного эшелона, все остальные разбились на три этапа. В этом разделении проявилась непростая организация процессов, которые мы уже имели шанс назвать обновлением верхов или просто - обновлением. Как только брешь в стене устоявшейся преемственности оказывалась проломанной, в нее наперебой устремлялось множество классов в определенной последовательности, начиная с ближайшего к поверхности и далее со все более и более отдаленных общественных глубин, действуя друг с другом и в союзе, и в противоборстве. Примечательной особенностью революций является экспансионизм: Кромвель и Ирландия в английской революции, Наполеон – во французской. Советский Союз и Китай, действуя в соперничестве, тоже не были лишены амбиций, если не территориальных, то политических. Революционным экспансиям, как и революциям вообще, случалось быть не одним только бесплодным разбазариванием ресурсов, подчас им находилось полезное назначение. Через экспансию происходило расширение обновлений (за счет той же Ирландии, например), вклад мог выражаться также в обогащении опыта и представлений. Сказанное станет понятней в дальнейшем. Тот факт, что у русской революции есть близкие последователи от Китая до Кубы, свидетельствует о весомости явления. В стремлении углубиться дальше в анализ, разобъем все общественные столкновения на две сферы. Ту, что проявляется в революциях и социальных перемещениях, отнесем к сфере выяснения «кому кем быть» или попросту, «кем быть». Внушительная сфера, в её состав, полагаясь на глаз, можно занести где-то около 80% всех внешних и внутренних войн и столкновений; остальные отходят к другой сфере – «что и как делать» или для краткости «что делать». Очевидно, те, кто сводят русскую и китайскую революции к опыту с социализмом, причисляют их к сфере «что и как делать», мы же с нашим подходом отнесем их деятельность к сфере «кому кем быть»; то же в отношении английской и французской революций. Разделение на вышеописанные сферы вносит более осмысленный порядок в события, особенно ценный в запутанных явлениях, когда политические силы действуют совместно и параллельно с разного рода целями и домогательствами. По ходу совместных, что случается нередко, революционных деяний в обеих названных сферах послереволюционные и дореволюционные состояния могут в точности не совпадать. Русскую революцию, например, исчислять от Романовых до Романовых не приходится. Здесь наряду с обширными социальными перестановками свершилось нечто в общественном устройстве (структуре), именно, переход от монархии к республике, что в определенной мере относится к сфере «что и как делать». Сказанное продемонстрируем конкретным описанием событий. С ними все звучит убедительней. Начнем с английской революции (1640-1660). Три политических течения: пресвитериане, индепенденты, левеллеры. Пресвитериан, наиболее состоятельную часть буржуазии, также и ближайших кандидатов на выдвижение, в помыслах и деяниях отличала умеренность. Более решительно настроенная основная масса оппозиции, напиравшая на них сризу, внушала им недоверие. На противоположном конце спектра пробивавшимся из самой глубины размашистым радикалам - левеллерам - очередь проявить себя пришла последней. Случилось так (и отнюдь, видимо не случайно), что на заключенных «посередине» индепендентов и выпала ведущая роль и наибольшие приобретения. Началу революции предшествовал длительный период раскачки, характерный нарастанием трений между королем и парламентом (до сороковых годов XVII века). Внешне предмет конфронтаций долгое время был чисто структурного плана, ограничен вопросами торговли, налогов и поборов. Социальные перемещения не упоминались, но у современников, повидимому, уже тогда было основание задумываться, на что еще с обретением влияния распространятся претензии парламентариев. Сфера «кто кем будет» может прятаться за «что и как делать», что отнюдь не умаляет этого рода разделения. Уступки, вымогаемые у парламента королевским правительством, не выходили далеко за рамки необычного, но когда низы проникаются к верхам неприязнью, для них нетерпимыми становятся любые жертвования. Пришедшее вскоре новое, более приемлемое низам руководство выбило во стократ бóльшие налоги – и ничего, с рук сошло. Не хлебом единым жив человек. Первый этап революции с ведущей ролью пресвитериан вылился в первую гражданскую войну, протекавшую вяло и не в пользу революционеров. Первые шеренги покушавшейся на власть колонны (пресвитерияне), продвинувшись к руководству, попадали в двусмысленное положение. Решимость в деле отстранения от руководства кругов вышестоящих парализовалось у них страхом перед силами, напирающими сзади. Определиться в вопросе, с кем объединяться, на какие сделки идти, становится мучительной проблемой. И в данном случае колебались не только политики, колебалось армейское командование, чьи кадры традиционно набирались из рядов аристократии. Спор решился военными средствами, что стало началом второго этапа революции. Несколько было предпринято актов, но самым знаменательным стало комплектование особой армии, названной «новой моделью», в верхи которой пришли новые люди снизу, включая плотников-сапожников. Это была публика, воодушевленная стремительным возвышением, своим настроением увлекавшая рядовую военную массу, тесно к тем переменам причастную. Ход войны принял иное направление. В битве (при Несби) роялисты были разбиты. С этим пришло обновление и в сельскую местность. В лишенцах оказались церковные круги и землевладельцы-аристократы из числа принявших сторону короля, их имущество перешло в другие руки, руки выдвиженцев революции. С этим еще не пришел конец волнениям. Для индепендентов легкие времена не настали. Прочность порядка не замедлила подвергнуться испытаниям, пришлось выдержать напор радикальных армейских кругов снизу (левеллеров) и вынести новую войну с королем, поддержанного на этот раз шотландцами. Потребовалось также окончательно придавить пресвитериан, с помощью небольшого бескровного переворота оттеснить их из парламента. Задача выпала на плечи бывшего извозчика, а теперь полковника Прайда. Акт ознаменовал вступление в следующий этап обновления, в ходе которого монархию сменила республика с особым руководящим положением предводителя индепендентов Оливера Кромвеля. Тут же новые хлопоты доставили низы, теперь их требованиями было устранение «тирании офицеров», расширение народного представительства и передел земли. Выступление левеллеров дополнилось движением диггеров, основателей сельскохозяйственных общин. Со всем этим расправились, и последовала атака на Ирландию. Вот где открылся особо мощный источник выдвижения! Состав ведущего слоя ирландских землевладельцев был почти что срезан кадрами из резерва английских претендентов – на этом обновления английской революции фактически закончились; то, что позже последовало на основе колониальной экспансии, – не в счет. Обновления закончились, но не иссяк нажим со стороны радикальных кругов (недоставало им крепкой узды, все еще волновало, кто куда пройдет в конечном состоянии системы). На этом этапе домогательства радикалов проявились в деятельности Малого парламента, выбранного на место старого – Долгого. Пришлось разогнать парламент, желанная узда на недовольных приняла форму диктатуры (протектората) Кромвеля. У диктатуры обозначилось две задачи. Одна к дальнейшей экспансии в далеких южных морях, другая опять же в оказании противодействия давлению снизу, теперь со стороны так называемого «движения пятой монархии». Никак радикалам было не угомониться! Лучшим вариантом в этих условиях посчитали приглашение изгнанника, сына казненного Карла I, на положенное ему место на троне в звании короля Карла II. Как можно более полное возвращение государственной системы «на круги своя» представилось подходящим средством стабилизации. И действительно им стало. В качестве приемлемой цены за стабильность пошли на возвращение кое-чего из ранее отнятого имущества короля и церкви; с этим новое, исправленное и подправленное, (но без возврата захваченного имущества в Ирландии) состояние с социальной преемственностью утвердилось в окончательном виде. Акт частичного возвращения имущества и общественных положений достоин внимания. В нем видится оптимизация, балансирование противоложных потребностей и сил. Имя покойного Кромвеля предано анафеме. В структурной области изменения затронули наиболее архаические порядки в землевладении; изменения, хотя и в неявном виде, коснулись положения парламента, влияние которого значительно возросло. В том первоначальном виде члены парламента избирались из числа состоятельных граждан ограниченным кругом тоже не слишком бедных подданных. Народное волеизъявление на случай всяких неожиданностей «подстраховывалось» палатой лордов и королем. С новым составом руководящего класса и присмиревшими, наконец, низами Англия успешно пошла дальше. Не было больше острых оспариваний влияния, каких-либо имущественных перераспределений. Хотя «приливы и отливы» в социальных отношениях эпизодически имели место, до серьезных классовых столкновений не доходило. Ведущие классы пополнялись и расширялись без каких-либо новых смещений и замен, преемственность ни в чем не задевалась. Помогала политика колонизаций, высылка в колонии непотребных элементов. Экономический прогресс, промышленный переворот, хотя и порождали проблемы, но с еще большим успехом благоприятно решали другие, более ответственные. Важно, что со всем этим структура, государственный порядок, неуклонно эволюционировали в направлении большего равенства. Прерогативы короля во все большей степени переходили парламенту, избирательное право расширялось пока не стало всеобщим, разделались с рабством в колониях, шаг за шагом улучшалось рабочее законодательство. Мы еще вернемся к Англии, но прежде чем обратиться к следующему классическому примеру, перечислим несколько ключевых моментов, во многом общим почти всем революциям: 1) Преддверием социального взрыва послужил вызванный разрывом в состояниях и способностях рост напряженности между старыми унаследованными руководящими кругами и массой общества. 2) Социальные смещения происходили путем последовательного отслаивания главенствующих верхних классов и замена их ближними нижележащими. Как следствие - усиление способности к жертвованию и экспансия. 3) Важная «деталь» - выброс «десанта» из рядов выдвиженцев в другие страны в качестве руководителей. 4) Компромисное примирение между очередной волной выдвиженцев и прошлым дореволюционным руководством с целью остановки продолжения процесса обновления, пресечения левых устремлений. 5) Исход - восстановление сотрудничества и стабильности. Теперь проведем параллели с великой французской революцией, что развернулась спустя сто пятьдесят лет после английской (1789-1821) и примерно в такой же дистанции от превзошедшей её «величием» русской. Исторически процессы протекания революций подвержены эволюции. В Англии, как известно, парламент задолго до драматических событий утвердился на положении прочной традиции, революционная атмосфера нагнеталась постепенно в пререканиях с королем. Во Франции конфликт носил взрывоподобный характер. Однако, поводы столкновений были те же - пустая королевская казна, долги, жажда новых налогов. Между состоянием финансов и социальной обстановкой имелась некоторая связь. Великолепие двора и положение в мире (не только военное, но и в части образа жизни и представления себя в роскоши) рассматривались королем и его окружением как объект национальной гордости и умножения величия, между тем как широкие круги общественности перестали олицетворять себя с ними. С потерявшим авторитет руководством все меньше находилось желающих жертвовать во славу нации. Отчуждение прорывалось наружу. Едкие побасенки, порочащие сплетни, взрывы открытого возмущения, кстати, не только против властей, но и крупных предпринимателей, плотно заполняли предреволюционную жизнь. И когда 5-го мая 1789 года впервые после 175 лет абсолютизма и все так же по сословному признаку собрались в Версале Генеральные Штаты, заседания обрели бунтарский характер: сметена была сословность, место «Штатов» заняло Национальное собрание, наложившее лапу не только на дополнительные налоги, но и на налоги вообще. За сим последовало стихийное восстание в Париже, штурм тюрьмы-крепости Бастилии - первое из нескольких совершенно неконтролируемых народных выступлений, какие составили особенность французской революции. Таким путем выражалось неприязнь низов к застоявшемуся в своем положении руководству. Немало выплеснулось ожесточения и ненависти, но на том этапе депутатам Собрания удалось овладеть обстановкой. Их планам и намерениям нашлась поддержка и в военных кругах. Национальное собрание объявило себя Учредительным и принялось за составление конституции. Это должно было стать третьей после Англии и Америки представительной демократией нового типа. На событие очень скоро устремились всех взоры либеральных и просвещенных кругов Европы. Переход от феодальной иерархии к демократии явился актом обновления, а также структурного уравнения сословий. Прошлая история почти у всех народов протекала в рамке монархий. Монархии не оставались неизменными, за их эволюцией, однако, тянулся след пережитков. В тот период во многих странах Европы ощущалась потребность бóльшего социального выравнивания. Как и ныне, заметим кстати. Сословный характер парламентов, имущественный ценз для избирателей и избираемых отошли в прошлое, но велико влияние денег, присутствуют двухпалатные системы, двухступенчатые и непрямые выборы – всё устройства по фильтрации нежеланных инициатив снизу. Провозглашаемые неприкосновенными, демократии пока что не стали надежным средством мира и согласия, но на тот момент Америка, Англия, революционная Франция в делах политического устройства были первопроходцами. Действуя по обстановке, Учредительному собранию пришлось заниматься новыми назначениями, перераспределять также и собственность, на том этапе исключительно церковную. В должный момент, по завершению работы над конституцией, согласно предусмотренному порядку Учредительное собрание уступило место Законодательному. Состав его по взглядам и по социальной представленности принял более радикальный характер, установился порядок, близкий к провозглашаемым идеалам. По мнению многих, структурные цели были достигнуты, на этом можно было поставить точку, но не тут-то было. Под давлением приходящей во все более возбуждение общественности от Законодательного собрания требовалось настаивать на новых имущественных переделках, удовлетворить которые было невозможно (по вине все еще наделенного властью короля; от терзаемого вместе с женой, не сумевшего вовремя бежать, униженного преемника двухсотлетней династии требовали совсем уже невозможное). В результате Собрание подверглось нажиму, инициатором которого выступила парижская Коммуна (городской совет). Проработав меньше года и выработав новую демократическую конституцию, Законодательное собрание себя распустило. Новое однопалатное собрание, названное Конвентом, избранное на основе всеобщего избирательного права, объявило Францию республикой – последний довесок к демократизации. Структурные изменения, казалось, полностью вывели к совершенному по тем временам идеалу справедливости. Тем не менее процесс социальной перетряски не остановился, накатывались новые волны верховодов: фельянов - прежнюю умеренную фракцию сменили жирондисты, жирондистов - якобинцы. Каждое из них расчищало почву для новой волны выдвиженцев. Якобинцы стали последним этапом, глубже революции зайти не дали, хотя попытки были (террор перекрыл им дорогу). Приемы смещений отличались многообразием - отмена привилегий в продвижении по службе, отмена наследумых и покупаемых должностей, отстранение от должностей по причине черезчур благородного происхождения, изъятие земель, накоплений, и наконец, физическое уничтожение (самое «простое»). Все в возрастающей по ожесточенности последовательности. На освобождаемые места находились новые, более «удобоваримые» хозяева. Позволим себе несколько обобщающих отступлений. Гюго принадлежит выражение: «Нужда ведет народ к революции, а революция ввергает его в нужду». Дополним, массу к революции ведет не только нужда, но и отвращение к верхам. Разные побуждения влекут разные стратегии. Та, которую имеет в виду Гюго, проста и популярна. Общественная жизнь рассматривается как производственное предприятие, которому всеми силами требуется придавать эффективность, выжимать из него производительность. Весомый и ценимый способ действия, но ограничение себя одним только им в историческом плане ввергает в кризис с существенным подрывом достижений предыдущих экономических успехов. Все то же правило: не хлебом единым жив человек. Подавай ему еще и развитие. Отчужденность, отвращение и враждебность, возникающие на почве неравенства в развитии, суть реакции масс на свою ущемленность. Ущемленность в образовании, проявлении способностей, отсутствии доступа к достойному общественному положению, в общем, обделенностт в настоящем и будущем. В революциях заключено требование выправления жизненно важных неравенств, устремленности к общей судьбе. В условиях множества несовместимых требований многослойный общественный коллектив живет сложной жизнью, переживает внутренние процессы, в том числе такие, что не вписываются в чисто производственную схему. Обществу случается (во французском примере, в частности) впадать в другой режим превращений, доминирующая направленность которых - следование не столько от меньшего к большему обладанию продуктами, сколько от меньшего к большему доверию низов правителям. Последнее достигается заменой руководства людьми, более близкими низам по социальному происхождению. Именно по этому пути следования направлялся ход событий в острые периоды классических революций, принимая характер эшелонированного процесса. Выдвигаемый на место верхнего нижележащий общественный слой оставлял за собой вакантные места, их заступал следующий, глубже залегающий слой, пока не наступала его очередь оттеснять и выдвигаться и быть в свою очередь оттесняемым, и так..... не будем выражаться «до самого конца». «Конец» понятие здесь неопределенное. Где то на какой-то глубине процесс обрывается. От этапа к этапу по мере того, как разница в образе и состояниях сменяемых и выдвигающихся сокращается, отчужденность между ними мельчает, процесс обновления наталкивается на все большие и большие трудности. Едва очередной выдвинувшийся слой успевает преемственно утвердиться в новом положении, как тут же хочет кончать со всем этим. Революционеры превращаются в контрреволюционеров. В накаленной атмосфере зачастую выгодным решением становится курс на внешнюю экспансию. Через неё открывается возможность дальнейших продвижений. Внешним столкновениям предписывается заменить собой внутренние. Внимание переключается на армию. Собственно, без армии ничего не обходится. На протяжении французской революции процессы смещения и замещения в армии шли с размахом, в значительной степени (как и в английской) армия формировалась заново из новых элементов. Успех вдохновлял и вылился в наполеоновские завоевания. В этой картине присутствует ряд интересных моментов. Прежде всего тот, что вытекает из ситуации в экономике. Сдвинутые на обочину интересы производства быть вечно не могут в таком положении. С каждым выходом на новую ступень обновления, обстановка с потреблением становилась все тяжелее, и на этапе якобинцев нужда приблизилась к пределу. То, о чем говорил Гюго, в дверь стучаться не переставало. Как ни умиротворяюще мог действовать рост общности и сведение счетов, способность к жертвованию иссякала. На долю якобинцев выпали сложнейшие задачи. Интересно, как близко их тактика предвосхищала порядки военного коммунизма времен гражданской войны в русской революции – вмешательство и прямое регулирование экономикой из центра, ограничения цен и зарплат, подобие продразверстки. Особенно это касалось сферы производства вооружения, тут все находилось в состоянии мобилизации и под контролем правителей. Одни общественные силы режим угнетал, другие развязывал. Стремительные социальные возвышения долго перевешивали остальное. И еще такая, (знакомая по нынешним российским событиям) деталь: социальное потрясение по выходе из якобинского режима с его обновлениями - одних обогащение, других обнищание.[2] Как отмечалось, в обстановке массовых возвышений поднявшиеся в положении круги ощущают необходимость обороняться от напирающих снизу претендентов и вообще прекратить процесс. Привлекательный выход для них – в обход себя направить натиск на посторонний внешний объект. Захваченная обновленческим порывом армия – все, что нужно для этого. Так рождается перспектива внешней экспансии. Поход на Ирландию Кромвеля - показательный пример такой тактики. На место ирландских помещиков насажены были революционные выдвиженцы, преимущественно из рядов английской армии. Это был контингент, уступавший смещаемым ирландским землевладельцам в развитии, но превосходящий их по силе. Отсталые завоеватели вытесняли развитых – значимое историческое явление. Будем называть это революционной агрессией. Во французской революции в период якобинского руководства впервые вышел на свет иной прием. Смысл его был в том, чтобы заполнять смещаемые слои завоеванных стран выходцами из их-же собственных низов; создавать себе опору вовлекая низы завоеванных стран в процесс собственного (и мирового) обновления. Этому дадим название революционной экспансии. Распространение революций мыслилось на основе общей казны при своей руководящей роли, т.е. к выгоде инициатора. Замыслу были основания: якобинское движение находило отклик в Западной Европе, вдохновляющие призывы к вмешательству оттуда доносились. Родилась формула: мир хижинам, война дворцам. Якобинский маневр практически не нашел себе применения, а то, что развернул Наполеон, стало агрессией. На место фигуры Робеспьера, который отстаивал идею обновления за счет внутренних резервов и революционную экспансию, французская революция выдвинула генерала с якобинским прошлым Бонапарта, устремившего страну к революционной агресии с возвышением своих «родных» кадров за счет застоявшихся в руководстве классов по ту сторону границы. Спешим здесь отметить факт наличия других, помимо упомянутых, разновидностей завоеваний со смещениями, империалистическую агрессию, в первую очередь. Это - когда не отсталые теснят развитых, а развитые – отсталых, при этом и оттесняемые, и оттеснители могут быть недавно выдвинувшимися. Примером последнего служит гитлеровская агрессия против Советского Союза. Кроме того несколько дальше придется ввести еще одну разновидность агрессии, которой дадим именование варварской. Исторически, неосуществленному якобинскому изобретению революционной экспансии не суждено было пропасть, в последующих событиях марксистской эпохи ему нашлось применение. Революциям свойственно выдвигать вождей и полководцев (диктаторов, как принято выражаться). Достойный внимания момент образует их социальное происхождение - верный признак того, вокруг какого класса после всех пертурбаций сгруппировалось волнующееся революционное общество. Наполеон вышел из мелкого служилого сословия, к тому же недавнего, к тому же из окраинных кругов дворянства. По ходатайству отец устраивал некоторых из своих отпрысков в военные училища, специально предназначенные для выходцев из неказистых слоев аристократии. Большей частью им предстояло служить на скромных должностях в провинциальных гарнизонах. Та же судьба ждала Наполеона. Революция вынесла его, одно время якобинца, наверх, и после того, как удалось (с его участием) стабилизировать внутреннюю обстановку, отбить вылазки претендентов слева и справа, вознесла в императоры на предмет ведения захватнических войн ради новых выдвижений. «В мое правление, - оценивал он свои деяния, - каждый француз вправе был считать для себя открытой дорогу в министры, большие начальники, герцоги, графы, бароны, если заслужит – даже в короли. Принципы равноправия, свободы, равенства национальностей большего, чем в моем лице, поборника не имели». Равенство заключалось в отмене веками узаконенных привилегий и оттеснении их прежних обладателей, выравнивании (на один исторический момент) стартовой полосы для новой гонки. Возвышение на болшие высоты означало повышение ставок в игре, подстегнутое соревнование, что плохо выглядело как равенство. И все-таки для амбициозных людей ворота распахнулись: насколько широко примером может служить взошедший на шведский престол маршал Бернадотт. Примечательно, что на пике своего взлета выскочка из солдатских кругов Бернадотт вынужден был скрывать грудь от любимой жены и близкой прислуги – след былых якобинских идеалов красовался на ней, вытатуированная надпись «смерть королям!». Стереть её не было возможности, придворным только на похоронах удалось с ней ознакомиться. Бернадотт стал основателем нынешней шведской династии – основателем новой преемственности. Сходным образом обстояло дело у всех новоиспеченных герцогов, графов и баронов. Застряв, они, по примеру своих предшественников, закрывали собой проход следовавшим сзади, – обстоятельство, неучтенное Наполеоном в его горделивой самооценке. А между тем застревание и остановка в выдвижениях накладывала трещину в отношениях между увлеченными выдвижением и теми, кто остался внизу. С течением времени трещина расширялась и в конце концов превратилась в прорву, поглотившую энергию экспансии. Режим стремительного революционного выдвижения действенен, порождает энтузиазм, жертвование, но не вечен, его удел - постепенное иссякание. Оттеснение наполеоновской армии обратно во Францию, как известно, заняло определенное время, в течение которого союзники неоднократно предлагали ему мировую. Ответ Наполеона: «Ваши государи, рожденные на троне, не могут понять чувств, которые меня воодушевляют. Они возвращаются побежденными в свои столицы, и для них это все равно, а я солдат, мне нужна честь, слава, я не могу показаться униженным ..». В этом высказывании отразился факт значимости, придаваемой знатности происхождения, а также зависимость революционного вождя от вносимого им вклада. Робеспьера отправили на гильотину, когда закончилась полоса выдвижений за счет внутренних резервов. Теперь, в обстановке завершения выдвижений за счет внешнего источника, неуютно себя почувствовал Наполеон. Без возвышений и продвижений казалось ему, что он ничто. Повидимому, несколько перебарщивал. Упрямство Наполеона привело к утрате части революционных достижений, многие из которых можно было сохранить. Впрочем, может быть иначе было нельзя. Может быть, только по возвращении Бурбонов на престол и демонстрации ими своего хозяйничания, создалась во французском обществе атмосфера, при которой Наполеон стал казаться терпимым без новых возвышений и территориальных приобретений. Так или иначе, вторичное возвращение его на сто дней не выдержало испытания и только ухудшило ситуацию. Обратное, хотя и частичное, восстановление в положениях превысило по размаху то, что имело место в английской революции. В принципе такого рода отступление, как уже отмечалось, явление довольно типичное, условимся называть его возвратом. Оно еще именуется реституцией, но «возврат» кажется отображает ситуацию лучше. Итак, можно назвать три главных отличия французской революции от английской: глубже почерпнула из общественных низов, понесла поражение в экспансионизме и, наконец, подверглась более глубокому возврату, по форме навязанному извне оккупационными силами. Удачи и неудачи - все в болшем размахе. По приведенным немногим примерам история предстает в виде динамического процесса с экстремальными забросами, наделенная вместе с тем способностью к оптимизации – слепой, приблизительной, дорогостоящей, основанной на насилии, тем не менее оптимизации, подстраивании под наилучшее соотношение всех характеристик процесса. Дальнейшая история Франции, хотя и изобиловала социальными срывами, складывалась в подобии с английской, уклонялась к выравниванию структурными средствами. Ей выпала миссия оставить след в истории - потрясти основы, повлиять на представления, обогатить опытом. Кончилась французская революция с воцарением Людовика ХVIII Бурбона. Русская революция воспроизвела все в новом, гораздо более выразительном варианте. -------------------------- Классические революции поучительны сами по себе, но выглядят еще более интригующе в контексте истории своих стран. Чтобы убедиться, начнем с Англии. Двигаясь от английской революции назад по шкале времени, довольно скоро, через 185 лет (1455-1485), обнаруживаем нечто, до сих пор повергающее историков в крайнее недоумение, - события войн Алой и Белой розы. Традиционно все представляется как самоуничтожение знати в бессмысленном противоборстве. Дело, однако, в том, что погибшая знать была давняя, хорошо выдержавшая себя в преемственности, взошедшая ей на смену - новая, впервые дорвавшаяся до своего положения. Главные события происходили в военной среде, остальной массе больше подходит положение зрителей, а началось все с враждебности рядового состава к руководящей верхушке, остро вышедшей наружу вслед за серьезными военными провалами. Последовали саботаж, расправа с высокопоставленными лицами, прямые военные выступления. Обвинения выдвигались в вырождении, узурпации власти и злоупотреблениях, в конечном счете – отказ в доверии. Минувшая Столетняя война принесла долги, обвал планов на обогащение и возвышение – мерзостное руководство за все было в ответе. Острые внутренние склоки разъедали и саму приближенную к королю верхушку. В условиях, когда крупные феодалы обладали собственной вооруженной силой, разногласия в их среде выступали как существенный фактор неустойчивости. Роль главы радикальной оппозиции взял на себя один из представителей знати – герцог Йоркский. Избегая лишних подробностей, представим события в виде трех этапов (три волны обновлений внешне напоминают уже знакомое). На первом этапе требования не шли дальше отстранения навлекших на себя особое озлобление приближенных, но очень скоро речь пошла о замене самого короля. За герцога Йоркского - вскоре его сына Эдуарда – первоначально выступали две силы: часть старой знати, оппозиционной к другой, более ко двору приближенной, и новые люди снизу. Захват власти Эдуардом, что уже обеим сторонам стоило немало голов, привел к завершению первого этапа обновленческого процесса – первого передела собственности пока что за счет части высокопоставленных кругов, тех, что оставались на стороне исконного короля Генриха VI, убежищем последнему послужил север страны. В процессе дележа поместий и влияния оба крыла оппозиции – старая знать и новые выдвиженцы - перессорились. Эдуард к тому же - уже как король Эдуард IV - взял себе жену из среды вновь выдвигавшихся и принялся с большим рвением одаривать её родственников и их сотоварищей. Симпатии нового короля к выдвиженцам привели к мятежу аристократического крыла его окружения и - после многих драматичных перипетий борьбы – вынужденному бегству Эдуарда за границу под крылышко герцога Бургундского. Смещенный ранее король Генрих VI вернулся к власти, но ему также пришлось столкнуться с наличием вокруг него разных социальных компонентов - «старых» и выплывших в недавних событиях «новых», оттеснить которых обратно не представлялось возможным. И он тоже не справился с балансированием в своем окружении, результатом чего последовал второй этапа социальных перестановок. Сценарий принял прямолинейный характер. Осведомленный о грызне при дворе Генриха и выбрав подходящий момент, Эдуард высадился в Англии с небольшим войском, набранным на деньги и средства союзников, в добавление к которому очень скоро набралось достаточно большое воинство уже на родной почве. Действующие друг против друга армии внешне были схожи, рядовой состав состоял из одного сорта людей – джентри, набранных по найму. Но дух выдвиженчества витал только в армии претендента. В армиях короля Генриха столь вдохновляющих перспектив не имелось. Быстрое и сокрушительное торжество Эдуарда поэтому не должно вызывать удивления. Последствия были жестокие. Полетели головы представителей старой знати, включая бедолагу-короля Генриха и его единственного сына. Последовала также новая волна перераспределения собственности и социальных положений. С этим наступило время двенадцатилетней передышки - внешне прочного и стабильного периода пребывания на троне Эдуарда IV, под покровом которого снова кое-что назревало. Прошлые конфискации не всех умиротворили. Оставалась часть старой знати, и в самой среде выдвиженцев умиротворения не доставало. На спорное имущество находились претенденты. Недовольство вызывала с одной стороны умноженное богатство брата короля Ричарда, с другой - активная роль, какую обрели для себя родственники жены короля – произведение его морганатического брака и рассчитанной политики. Ранняя смерть Эдуарда по сугубо естественным причинам ускорила развязку, положив начало третьему этапу социальных перетасовок. Злополучный брат Эдуарда узурпировал власть, убив его детей, своих племянников, досталось и родственникам порфироносной вдовы. Опорой Ричарду III – под таким именем занесен он в историю - служили магнаты севера (давние противники нововведений), возмущение исходило со стороны джентри юга и запада. Последовала новая гражданская война, разгром Ричарда III (1485), утверждение новой династии Тюдоров и новые грандиозные перераспределения собственности все в том же направлении – от более благородных к менее благородным. Сметены были остатки старой аристократии, с их уходом пришел конец и гражданским войнам. И это была не просто замена одних другими, сгладилась разница в общественном облике и состояниях, к лучшему изменились отношения между сословиями. Произошли и кое-какие структурные изменения, все - к вящему укреплению королевской власти. Новая аристократия и новая династия ощущали себя обязанными и приверженными друг другу, составили один объединенный общностью блок. Никаких других военных соединений, кроме королевских, отныне не допускалось. Распределение и перераспределение поместий еще продолжалось до 1509 года единоличными повелениями короля. А в 30х годах последовал раздел церковной собственности. На этом эпопея смещений и замен того времени завершилась, Английская революция, таким образом, не выглядит как единственный акт обновления в английской истории, но пойдем дальше, интересное еще не кончилось. Отступим еще на четыреста лет вглубь летоисчисления, 1066 год, нормандское завоевание, обширное и глубокое обновление английского общества силами пришельцев со стороны. Нормандия представляла собой молодое агрессивное государство, основанное варварами-викингами на отвоеванной на севере Франции территории. Страдала от викингов не одна только Франция. Ордам, не знавшим кастового разделения, сильным своей общностью, противостояли расслабленные, продвинутые в расслоении государства Европы. Именно на этом строилось преимущество нормандцев. От грабежа викинги перешли к образованию единой организации, упорядоченному образу действий, утверждению себя в качестве руководителей. Так и возникло на южном побережье Ла Манша это могущественное государство. Франции удалось отбиться от притязаний воинственных соседей, более привлекательную добычу воителям, именуемым уже не викингами, а нормандцами, представила Англия. Подобный вид замены руководящих классов силами и кадрами извне - факт, чрезвычайно распространенный в прошлой истории, и никак не может быть отнесен к случайным явлениям. Агрессор, как правило, представлял собой только недавно образованное построение, зачастую выросшее на почве родовых отношений, и даже подчас являя собой нечто еще более элементарное - нашествие движущейся орды. Варианты могли быть разные, но главное заключалось в том, что, как бы агрессор ни выглядел, его военное преимущество произрастало не из обновления, а из незрелости первоначальной основы, из которой он выходил, основы, в которой еще нечему было «обновляться». Не обновленные старые, а впервые и вновь созданные системы действовали в этих случаях. Отсталость бывала синонимом общности, сплоченности и силы. Экспансию, исходящую от такого рода формирований, назовем варварской[3]. Таким образом насчитываем три обновления в английской истории. Углубимся дальше, теперь уже в средневековые хроники. За шестьсот лет до нормандского нашествия стране уже случалочь проходить через подобное испытание с заменой руководящих классов извне. В том случае также всё произведено было насильственными средствами, причем, пришельцы находились на еще более низкой ступени развития, чем нормандцы. Именно этим пришельцам выпало дать название стране и народу, а впоследствии претерпеть самим оттеснение. Речь идет об англах, саксах и ютах. До того, как они закрепились в Британии на постоянной основе, их неоднократно приглашали в качестве более искусстных вояк-наемников, пока они (в 449 году) не «догадались» заявиться в ином статусе. Страна-жертва Британия сталкивалась с трудностями в наборе воинов из своей среды – явление, общее многим зрелым обществам, к каковым, наряду с Британией, относились все осколки распавшейся Римской империи. Обстоятельства расположили завоевателей действовать не спеша и в том, что касалось самого завоевания (растянулось почти на столетие), и в формировании феодальных порядков и единого государства. Этим дело не ограничилось. Шестьсотлетний период между обоими названными выше завоеваниями знал еще одно обновление. На определенном отрезке англо-саксонского периода, в начала IX века, страна подверглась налетам новых для того времени нецивилизованных пришельцев - викингов-скандинавов, предшественников викингов-нормандцев. В тех событиях вышла на сцену фигура англо-саксонского короля Альфреда Великого (871-900). В противостоянии викингам Альфред применил ряд успешных приемов, один из которых сводился к формированию войска из возведенных им в положение крупных, средних и не очень мелких землевладельцев - новых воителей феодального типа. Не совсем ясно, пришлось ли королю Альфреду при этом кого-либо ущемлять или оттеснять, но массовых социальных возвышений он достиг, и результатом стало образование заново, так сказать, на пустом месте, нового рыцарского сословия с соответствующим положительным эффектом. Агрессор был отброшен, правда, ненадолго. В конце X – начале XI нашествие викингов повторилось с новой силой. Деяния короля Альфреда разбивают эпоху англо-саксов на два самостоятельных периода. В глубине времен, предшествующих англо-саксонским завоеваниям, лежит более древний отрезок британской истории, который предметом нашего рассмотрения не станет. Время римского владычества образует явление, когда сильная сторона - агрессор не ущемлен в общности развития своей среды. Здесь сила основывалась на лучшей организации и вооружении, того, что вытекало из продуктивного, основанного на эксплуатации исторического опыта. Между насилием отсталых над развитыми и развитых над отсталыми принципиально пролегает большая разница, касаться которой еще придется. Что важно, в обоих явлениях выравнивание не отменяется, ни при подавлении отсталыми развитых, ни в противоположных обстоятельствах, хотя процесс проходит разными путями. Итак, подведем итог. Как видим, последние 1600 лет британской истории (считая от вывода римских легионов в 407 году) заключают в себе пять крупных перемен в составе социальных верхов, два внешними и три внутренними силами, в среднем один переворот в триста с небольшим лет. Продолжим обозрение - проделаем то же путешествие по событиям французской истории. К этому побуждает желание представить явление социальных перетрясок шире и полнее. ---------------------------- Своеобразных моментов в истории Франции немало, одно обстоятельство особенно обращает на себя внимание. Речь идет о раннем проявлении такого явления, как растяженное обновление экономическими средствами на основе прогресса в производственной сфере. Деловая жизнь - орудие, с которым и раньше, и теперь хотелось бы связывать надежды на мирное, ненасильственное исполнение болезненных социальных передвижек. К сожалению, в той мере, какой хотелось бы, выступать экономике в таком качестве не удавалось и навряд ли когда-нибудь удастся. Полностью заменить собой социальные меры экономике не под силу, тем не менее служить эффективным дополнением к ним и средством вполне возможно. В данном случае маневр распространился на три этапа - династии Капетов, Валуа и Бурбонов. В основе лежало смещение общественной значимости и весомости от аграрной деятельности к промышленной. В пору империи Карла Великого (VIII – IX века) города представляли собой островки, затерянные в глубине феодальных владений с земельной знатью как ведущей силой. С возвышением следующей династии Капетингов (987), положение стало меняться. Оно менялось чуть ли не тысячу лет, в течении которых шло обновление - лидеры городского происхождения оттесняли лидеров сельского. Повторим, это было везде, но нигде так отчетливо, как во Франции, начиная с XII века принимая характер союза короля и городов против самоуправства крупных феодалов, а также, где требовалось, и церкви. Королю нужны были власть, солдаты и деньги, городами ценилась самостоятельность в собственных делах, безопасное передвижение по стране, возможность участия в управленческом аппарате. Для консолидации страны горожане представляли куда более надежные кадры, чем отпрыски феодальной знати. В пику прерогативам крупных земельных владельцев, в сферах политических, военных, судопроизводстве, на положение губернаторов выдвигались люди из тогдашнего среднего класса, часто с университетским образованием. Эффекта возвышений, проводимых чередой Капетингов, хватило на 300 лет процветания, только затем иссяк боевой дух (сказала свое слово неудержимая преемственность), наступил кризис. Ввести страну в кризис выпало Филиппу IV Красивому. Навалились неудачные войны, долги, агрессия со стороны. Нахлынула столетняя война с англичанами. В ходе этой войны под началом (с 1328 года) новой династии Валуа в условиях огромных трудностей потребовались мероприятия на внутреннем поприще, пришлось заняться оттеснением сохранившихся со времен Капетов и теперь усилившихся феодалов. Процесс был продолжительным. С именем королей Карла V и Карла VII связаны конфискации, реформа армии. Последняя примечательна. До того феодальное войско представляло ополчение. В мирных условиях борцы пеклись о земле, служившей им материальной базой. На войну являлись по призыву, оторванные от привычных занятий, как правило, не в полном составе, недисциплинированные, ненатренированные действовать согласованно. На смену пришла централизованная армия профессионалов, которая оплачивалась из средств короля. В ряды борцов открылась возможность проникать людям нерыцарского происхождения - эффективный вид обновления методами почти ненасильственными. Насильственные меры против непокорных феодалов возобновлены были другим королем - Людовиком XI вслед за победой в Столетней войне. На период правления Валуа приходится такая особенность французской истории как продажа государственных должностей, и за дополнтельную плату передача их по завещанию. При достаточной выслуге лет в обычай вошло присвоение аристократических титулов. От кошелька стало зависеть больше, чем от древности происхождения. Тем самым открылась новая дверь для социального восхождения буржуазии. Возникло два рода аристократов – «мантии» (службистов) и «шпаги» (воителей). С учетом факта супружеских переплетений водораздел между ними принял неотчетливый характер. В усложненных отношениях возникло подобие местничества: вымеренное уделение знаков почитания в соответствии со знатностью. Титул можно было скомпрометировать и потерять, если приобщиться к «низменным» занятиям как торговля, производство – существенное отличие от Англии, в которой «запретные» для аристократов зоны довольно быстро выветрились. Что еще характерно было для французского общества тех времен (с XIV века и далее), это требование к уважающему себя аристократу содержать свиту, прислугу, лошадей, охотничьих собак, – все подчас из последних средств. Беднягам приходилось выкручиваться, идти на моральные сделки, отступать перед наплывом новоиспеченных аристократов, родниться с ними. Несмотря на строгие ограждения, социальное перераспределение пребывало в движении, и тем не менее нового кризиса насильственных смещений избежать не удалось. Таким стали религиозные войны (конец XV века). Запутанный характер этих войн можно представить в виде упрощенной схемы. Как и во многих других примерах, толчком стали внешние военные неудачи. (в той обстановке постигшие Францию в Италии), утратой надежд на легкое и скорое возвышение. Неприязнь к засидевшимся в верхах приняла форму религиозного противостояния в виде оппозиционной секты протестантов - гугенотов. Консерваторы держались за католичество. В среде протестантов-гугенотов горячие головы заигрывали с идеей ограничения власти короля (предвосхищение идей Руссо) и планами новой экспансии в сторону Нидерландов. К движению более благоприятно расположен был юг и юго-запад страны, где были давние счеты с центром и где осели потерявшие себе применение после неудачных походов бывшие военные кадры. К католическому лагерю надежно принадлежал Париж. Долгое время было два четких лагеря – протестанский союз и католическая лига. Затем произошло усложнение - католическая лига распалась на четыре противоборствующих подразделения. На самом верху король. В средние века личность короля и ближайшего к нему окружения по влиянию и отношениям с другими классами выходила на уровень значимой обособленной социальной силы. В другом слое, пониже, расположились влиятельные аристократы, персонально герцог Гиз с родственниками. Дальше шла некая «политическая группа», а за ней наиболее радикальная, но все также прокатолически настроенная парижская лига с «комитетом шестнадцати» в роли руководителей. Большинство из этих групп выступало со своими претензиями, своим проектом обновления. Особо радикальным проявлял себе комитет шестнадцати. Казни захватили среду католиков. Убиты были король и Гиз, срезана самая верхушина социальной пирамиды, наряду с этим раздавлено и радикальное движение. Были еще Генеральные Штаты, долгие переговоры, примерки военных сил, но в конце концов обстановка убедила совершить обновление, поменьше впутывая в него религию. В 1594 году пришли к соглашению, согласно которому вождь гугенотов – управитель крошечного затертого в Пиренеях вассального королевства Наварры - вместе с ближайшим окружением обратился в католичество, по совершении чего наделялся общим признанием в качестве короля Франции Генриха IV Бурбона. База для примерения образовалась. Но потребовалось еще искусное лавирование Генриха IV [4]. От знатных скомпрометированных родов, их влияния и претензий новый король откупился деньгами; себя окружил сборной, набранной из лучших представителей враждующих лагерей, весьма эффективной командой. С этим обновленным руководством Франция вышла на следующий двухсотлетний этап своей эволюции навстречу известной великой революции, прозванной нами классической. Кризис со смещениями и заменами остался позади. Как видим, в запутанной части французской истории, на которую приходится Столетняя война и Религиозные войны, на первое место выходят споры кому кем быть. Что и как делать почти не проглядывает. Но вышеизложенное еще не все достойное внимания, что происходило на французской почве. Мы начали разговор о Франции с Капетов, но до Капетов был опыт двух примечательных периодов, в которых история Франции составила общее с историей Германии и Италии. Примечательны тем, как обнажают характер исторических процессов с их периодическими обновлениями. Первый из них установился вторжением в конце V-го века отсталого (на уровне родового строя) внешнего завоевателя – франков. Здесь - близкое подобие того, что параллельно происходило в Британии в её отношениях с англами. Как и там, завоевание франков экономически и политически отбросило страну назад, но придало силу и устойчивость. Франкистские правители распространили власть на значительный регион - осколки Римской империи. По ходу событий дух варварского экспансионизма (определение см.на стр 31) пошел на убыль, возник уклон к распаду. Чтобы его придержать, помимо кровавых интриг, потребовалось продолжать социальное возвышение. У франкских королей не нашлось иного выхода, кроме как отрывать кусок за куском от своих владений в пользу местных преемственно осевших правителей. Кончилось тем, что от королевских богатств ничего не осталось, потеряла старая династия Меровингов авторитет и на личностном уровне. Пришнл час обновления, очередь другого периода. На свет вышла соответсвующая фигура (Карл Мартелл, 715 год). Из завоеванных земель, владений, отнятых у мятежной знати, и церковных владений он создал земельный фонд, из которого наделил поместьями новый класс воителей из служилых людей, способных ценить свое положение, отвечать благодарностью и вдохновением. Естественно, изъятие имущества встретило «холодное» отношение со стороны духовенства, но со временем удалось придти к компромиссу. Отношения с церковью в целом у франков были удовлетворительными. Изначально язычники, они быстро приобщились к вере, подружились с папой и, не поскупившись на одаривания, сумели обрести в нем ценного союзника. Удачны были войны Мартелла, особое значение имело отражение арабского вторжения со стороны Пиренеев. Возвышенцы оправдали себя. С Карла Мартелла, формально его сына Пипина III-го, ведет начало новая Каролингская династия. Её правлением обозначился следующий этап европейской и французской истории, известный под именем империи Карла Великого. На этом отрезке времени главенствующую роль в выдвижении играли внешние завоевания в сторону славян и Италию. В качестве ведущего военного контингента - рыцарей выдвигались выходцы из служилых слоев. Долгое время успешный, период этот сходным образом завершился распадом. Обособилось три региона – будущие Франция, Германия и Италия, у каждого развитие приняло индивидуальный характер. С этого события открывается счет времени Капетов. Такова наша трактовка прошлого французского опыта. Насчитываем шесть разделенных кризисами этапов, каждый со своим преемственным, переходящим по наследству руководством. Насильственные социальные перемещения разворачивались в дополнение к ненасильственным, приводимым в действие экономическими обстоятельствами. За полторы тысячи лет на один этап от обновления к обновлению приходится что-то около двухсот пятидесяти. Сравнивая Англию и Францию, у каждой страны находим как своеобразные, так и общие черты, последние особенно важны. Выступают они в регулярном расколе классового сотрудничества, прерывании «бесконечной» преемственности, войнах на этой почве, подчас попадания под чужое господство. Заметна эволюция обновлений: в ходе истории все более широкие низы втягиваются в социальные перемещения, схватки становятся масштабнее по территориальному охвату. Выявление исторических закономерностей нуждается в дополнительном изыскании. Того, что сказано, не достаточно. Во всех эпизодах особая роль принадлежит групповому оспариванию положений, проследить которое желательно не только на опыте европейских стран. Привлечем события такого обособленного от Европы гиганта, как Китай. От Европы его разделяло внушительное пространство, говорить о взаимовлиянии не приходится. Переплетение общего и разного учит многому. Переходим к следующей главе. ------------------------------- История Европы, т. II, Москва, Наука,1992. Истории Европы, т.т. III и IV, Москва, Наука, 1994. Новая История (первый период), под ред. Е.Е. Юровской, М.А. Полтавского, Н.Е. Застенкера, Москва, «Высшая Школа,1972. Семенов В.Ф., История средних веков, Москва, Госпедиздат, 1956. Strayer Joseph R., Munro Dana C., The Middle Ages (395-1500), Appleton-Century-Crofts, Inc, New York. Previte-Orton C.W., The Shorter Cambridge Medival History, Cambridge, University Press, 1962 Thompson James Westfall, An economic and Social History of the Middle ages, The Century Co, 1928. Sayles G.O., The Medival Foundation of England, Philadelphia, University Press, 1950 Ross Charles, The Wars of The Roses ( a concise history), Thames and Hudson, 1986. Scherman Katherine, The Birth of France, Random House, New York, 1987. Baumgartner Frederic J., France in the sixteenth centure, St. Martin`s Press, New York. Contamine Philippe, The French Nobility and the War, col. ar. under the common title “The hundred years war”, ed. by Kenneth Fowler, Macmillan St. Martin’s Press, London, New York, 1971 Allmand Christopher, The hundred years war, Cambridge University Press, 1988. Salmon J.H.M., Society in Crisis (France in the Sixteenth Centure), St. Martin’s Press, New York, 1975. Schama Simon, СITIZENS, A Cronicle of the French Revolution, Vintage Books, A Division of Random House, Inc, New York, 1990. Thompson James Westfall, An economic and Social History of the Middle ages, The Century .Co, 1928. [1] Помимо социальной, важное место в общественной жизни отводится региональной преемственности, о чем позже. [2] Нельзя пройти мимо ожесточенных гражданских войн. Революционным центром был Париж, его привязанности и отчуждения разделяло не все французское общество. Прежде всего окраинные торгово-промышленные города Лион, Марсель. Также и Вандея. В случае с Вандеей на ум приходит параллель с афганскими духканами (неожиданная, но вполне допустимая аналогия). Духкане, как известно, сходным образом в 80-х годах ХХго века начали свою военную эпопею, действуя совместно с консервативными силами против обновтелей офицеров-марксистов, как позже оказалось, лишь для того, чтобы впоследствии привести к власти крайних радикалов - близких им деревенских мулл. Вандейских крестьян трогала судьба преследумых якобинцами сельских священников (кюре), но вполне могло оказаться, что с ними они бы отважились на еще большее. Свои возможности они не раскрыли. Общее мнение приписывает вандейцам намерение препятствовать обновлению, но очень может быть, что результатом усилий стало бы еще большее углубление. [3] Будем отличать варварскую экспансию от революционной. В обоих случааях действовали отсталые общественные группы, но в первом варианте то было полчище, впервые образовавшееся, а во втором - порожденное расслоением. [4] Наподобие того, какое последовао чуть позже в германских религиозных войнах, от чем ниже.