ТРОПОЙ ОБОБЩЕНИЙ

При некотором воображении китайской истории, больше, чем любой другой, можно приписать характер автоколебаний – поведение системы, когда имеется два состояния, каждое из которых переключает систему на противоположную, туда, обратно, снова туда.. Можно еще проводить сравнение с качелями, со свойственным им перетеканием одного вида энергии в другой. Промежутки между обновлениями заполнены плодотворным трудовым процессом, сопровождаемым, однако, ростом неравенств и обострением противоречий. В обновлениях, через обширное выдвижение на руководящее положение новых людей, совершалось перетекание накопившейся «энергии» в обратном направлении и достижение более общего социального состояния. Так цикл за циклом, один период в эволюции общества следовал за другим, себе подобным. От этапа к этапу в следующих друг за другом общественных структурах мало что менялось. Но все-таки менялось, и так, что оцениваемая по всему охвату истории (т.е. по всей совокупности общественных состояний в сходных фазах циклов) явно выступает уравнительная тенденция. Тенденция выравнивания - так будем её называть - коренная особенность обшественной эволюции. Эволюция структуры пробивала себе дорогу через накладываемые на неё потрясения. Одними «качелями» все не ограничивалось. Выражаясь в обобщенной форме, центральное место в истории в социальной сфере так же, как и в региональной занимают взаимоотношения отсталых и развитых составляющих человечества. Ход истории заполнен насилием с обеих сторон, в одних событиях навязывают волю отсталые общественные силы развитым, в других - наоборот. Тенденция присутствует, но в каждом частном столкновении гарантированным превосходством никто не обладает. Такое положение – значимое обстоятельство общественной жизни, чуждое остальной живой природе, где (в пределах отдельного вида) ущербные объекты неспособны тормозить и, тем более, поворачивать вспять движение продвинутых. В силу этой особенности человеческое существование облекается в чередование стратегий развития вглубь и вширь, реализуется запрет на неограниченное расхождение в состояниях (физических и интеллектуальных способностей), формируется требование общности развития. Все благодаря этой особенности, и все через насилие. Неспособность выравнивать состояние различных составляющих человечества упорядоченным способом, влечет тяжелые трагедии. Известные примеры особо драматических событий, навлекаемых разрывами в человеческой среде, предоставляют нашествия монголов или гуннов (образцы доминирования отсталых), а также колонизация в эпоху великих географических открытий (доминирование развитых). Видимой причиной, особенно хорошо проявившей себя в последнем случае, было стремительное вхождение в контакт ранее изолированных друг от друга народов. Здесь перевес развитой стороны был огромен, что не создало препятствий для зверств и отката во многом важном из ранее достигнутого: некоторые народы погибли в геноциде, другие подавлены, оттеснены, в значимом масштабе возродилось рабство. От тех времен и событий история оттолкнулась в прежнем направлении - медленного, непоследовательного, тем не менее упорного следования от большего неравенства к меньшему и от меньшего равенства к большему. Это уже неоднократно упоминаемое явление – выравнивание - коренится в самой природе общественного существования. Уклон к выравниванию хорошо виден во всей истории, с какой стороны на нее ни заглядывай. Везде следовали переходы к большему высвобождению: от рабства к феодализму, от феодализма к рыночным отношениям, от рыночных отношений к попыткам социализма; везде давало (и дает) о себе знать тяготение к демократии, утверждению прав человека. По большому счету выравнивание и общение идут рука об руку, но сочетание может быть невзаимовыгодным и даже трагичным. Стремительное вхождение в близкий контакт при разрыве в состоянии участников, как правило, протекает с тяжелыми для одной из сторон последствиями. В панораме выравнивания присутствует еще один важный момент. Это – факт многоплановости жизни, наличие множества аспектов, каждый из которых образует свою сферу неравенства, столкновений, соревнования, преодоления. Все они взаимосвязаны сложным и противоречивым образом, способны ущемлять или наоборот, компенсировать друг друга. Ситуация, когда прогресс в одном направлении достигается в ущерб другому, – обычная вещь, и именно отсюда вытекает необходимость чередования стратегий. Есть такие приемы прогресса, которые по природе своей идут вразрез с выравниванием, это главным образом приемы соревнования, какими достигается развитие вглубь. Следует принимать с оговорками высказанное выше замечание об уклонах к структурному выравниванию вслед за классическими революциями. То были уступки ради классового мира. Одновременное выравнивание во всех аспектах жизни пока что невозможно. Выравнивание вынуждено перешагивать через преграды, временами отступать. Приоритеты меняются с определенной закономерностью, но в целом процесс универсален, по конечному итогу выравниванием охватываются все стороны жизни. Сложен и противоречив путь выравнивания. Не все аспекты равенства одинаковы по важности и податливости, в зависимости от обстановки выступают они с разной настойчивостью, стихийно образуя «оптимальную» очередность. Большей частью в основе лежит выбор между развитием вглубь и развитием вширь при сложной «игре» приоритетов. Любой стратегии приходится подвергаться давлению, быть «модифицированной». Примечательно, что именно с развитием вглубь, активно вносящим разделение, увязывается в наше время максимально доступное выравнивание в распределении власти – демократия. Адепты стратегии развития вглубь выдвигают демократию как свой пробивной таран, хотя, кажется, в последнее время рискуют с этой тактикой попадать в двойственное положение. Недоступность служения одновременно всем общественным потребностям, недостижимость продвижения сразу во всех направлениях придает процессу эволюции колебательный, циклический характер, в котором, по состоянию дел на сегодня, демократии отводится ограниченная роль. Запрет любой, какой бы то ни было общественной группе, неограниченно пребывать в благоприятном для интеллктуального развития положении, довольствоваться благами вечно – ведущий элемент такой колебательности. Как свидетельствует вся история, на беспредельный отрыв авангарда от низовой социальной базы наложено табу, разрыв допускается лишь ограниченный, и по продолжительности и по масштабу. Обратимся теперь к наследию прошлых восприятий и прошлого опыта. Что можно вынести из наблюдений и разумения минувших поколений? Первое, что напрашивается, любопытный факт истории - государство Спарта (VIII век до н.э.). Там уже проявилась в отчетливом виде глубокая обеспокоенность сохранностью общности в своей среде, предотвращением грядущего развала. Усилия пошли по линии отказа от всякого дальнейшего развития вообще. Был установлен уникальный порядок, вошедший в историю под именем законодателя Ликурга, согласно которому всем членам господствующего сословия надлежало вечно удерживать себя в разряде воинов, вести общий приближенный к коммуне суровый образ жизни, по воспитанию и состоянию оставаться на первоначальном уровне бойцов-завоевателей. Опыт принес только временные плоды. Непрочность системы Ликурга послужила (вернее, могла послужить) признанию необходимости множества прилагаемых приемов развития. Ограниченность одним-единственным приемом, пусть даже таким, что сдерживал расхождения, ведет к застою. Позже нестабильность течения истории и цикличность привлекли внимание обширного ряда ученых умов. Список видных исследователей - Полибий (II век, 201-120 до н.э.), Ибн Хальфун (XIV век), Макиавелли (XV-ый), Вико (XVIII-ый), Шпенглер, Тойнби, Парето, Сорокин (недавнее время). Полибия можно считать зачинателем. Время жизни общества в его изложении проходит через стадии рождения, роста, расцвета, упадка и смерти. Карфаген погиб вследствие своего «пожилого» возраста, Рим был в начале пути, потому и победил. Во времена Полибия известный исторический опыт был мал. При скудости данных, какими можно было располагать, высказанные Полибием идеи и аналогии достойны удивления, и тем не менее не приходится приписывать авторство ему одному. Скорее они - обобщение современных Полибию общественных взглядов. Подтверждение, помимо законов Ликурга, можно усмотреть в записях римского сановника Катона Старшего (чуть постарше Полибия, 234-149 гг. до н.э.), которого ничто так не страшило, как заимствование римлянами утонченных манер и склонностей покоренных греков. В этом Катон усматривал угрозу римским боевым качествам и сплоченности. Из глубокой древности тянутся опасения последствий, навлекаемых культурой. Признанная наука об общественной динамике начинается с арабского исследователя Ибн Хальфуна. За долгое время с той поры вышло на свет немало описаний, выражений чувств, стенаний, соображений о смысле бытия, но будет правильно сказать - все по его следам. Ибн Хальфун, оперируя близким ему опытом бедуинских династий, в деталях проследил процесс назревания контрастов в состояниях общественных сословий - верхов в силу их «сидячего образа жизни», и оставшихся в прежнем положении рядовых воинов; контрастов, влекущих недоверие, утрату объединяющего «группового чувства» и ослабление всего общественного построения. Основатели государств достигают положения руководителей в силу достоинств, обретенных и проявленных в совместных с рядовыми воинами нелегких условиях. Их потомки, воспитанные в обстановке роскоши и привилегий, утрачивают необходимые качества, лишаются доверия, кончают тем, что изгоняются. Завершает все приход новых руководителей. Культурные достижения, тем не менее, не отвергаются, противоречивым образом сочетают они в себе одновременно ценимую цель и источник гибели. За Ибн Хальфуном видное место занимает. Во мнении Макиавелли корень зла формулируется по-иному: вина за государственное ослабление возлагается на благодушие засидевшихся в руководстве победителей. Дело не только в настроении, неопределенность в том, чему надлежит приноситься в жертву, ибо может ли «сила... подточиться бездеятельностью более благородного свойства, чем ученая созерцательность?» От «бездеятельности благородного свойства» отказываться не хочется, полагаться приходится на судьбу, только тот «счастлив, кто сообразует свой образ действий со свойствами времени». Макиавеллевская концепция благодушия правителей (она вкрапливается в рассуждения и других авторов) могла бы казаться поверхностной до того, как разыгралась эйфория по поводу падения Советского Союза и последовавших за ним событий терроризма. Действительно благодушествовали, действительно протрезвились. Во взглядах Вико, Шпенглера, Тойнби и Сорокина, наряду с самобытным немало общего. Одно из важных расхождений касается вопроса, какой охват приписывать циклам (по иной терминологии, «цивилизациям») по времени и событиям. Вико, например, вложил в цикл всю известную ему последовательность общественных состояний, не 120 лет, как у Ибн Хальфуна, а начиная от Ноева ковчега и диких племен, знакомству с которыми он обязан открытием новых стран, и кончая своим временем. В заслугу ему можно, таким образом, отнести первенство в мировом обобщении истории. Усложнение, разделение и противостояние интересов, навлекаемых на общественную жизнь, Вико и, по его следам другими исследователями, представлялись как неуклонный влекущий к гибели процесс. Достигшему крайностей, запутавшимся в противоречиях обществу предрекалось возвращение в дикость, откуда процесс должен начинаться заново - подход, которым закладывалось предвидение следующего цикла. Последнее, правда, за исключением Шпенглера, у которого никакое разумное наследование не предусматривалось. Всем авторам современный им мир виделся в упадке, причем, в общих чертах одинаково - вследствие падения морали, ослабления веры, расслоения, вырождения духовности, погружения в материальные интересы. По вопросу, что делать с цикличностью, какое ей установить предназначение и чем чревато будущее, мнения высказывались различные. Главное заключалось в поиске средств предотвращать кризис. Первым на ум приходило требование к руководящим классам удерживать в сохранности качества и настроения, какими обладали в начале карьеры. Естественным образом сознавалось, что для этого верхам необходимо разделять с низами образ жизни, отказываться от роскоши, и не только от роскоши, но и от культуры и развития вообще, одним словом, следовать стратегии Ликурга. Попытки в этом направлении делались, успеха не достигали. Другой вариант с интенсивным совместным развитием верхов и низов, казался и был нереальным, проблема, таким образом, оставалась неразрешенной. Впрочем, все просто выглядело в схеме Шпенглера. В ней каждая «культура» (так им прозывались циклы, которых он насчитывал два, один растягивался до падения Рима, другой с него начинался1) ведет независимую жизнь, без передачи какого-либо наследия от предыдущей к последующей. После кончины культура, теперь называемая цивилизацией, сливается с макрокосмосом, чем преодолевает временность существования, становится «вечной» (не меньше, не больше). В части описания заключительного чувственно-этического состояния - что составляет смысл, и назначение цивилизации, её «душу», у Шпенглера целая история. Заполняется душа спецификой оценок, привязанностей, традиций, склонностей. Наука - тоже область чувственного выражения, не реальность. Во всем остальном Шпенглер не очень оригинален: возрастные изменения цивилизации следуют путем расслоения, упадка религии и религиозности, выхода на арену располагаемых «вне истории» «масс» с их материализмом, дарвинизмом, социализмом. Завершающее место занимает фигура диктатора - «цезаря», а конец всему кладет хаос. У Тойнби продумано глубже. Цикличность наделена смыслом - совершенствованием в вере. Через всю историю, от цивилизации к цивилизации шаг за шагом идет укрепление и совершенствование религии, лучшее приближение к Богу. Практическая деятельность, изобретательность ценятся, но предназначаются служить вере. Приближением к Богу людям навевается (невзирая на обиды, ущемления, нехватки) ощущение счастья, восприятие теплоты; общение с Мудрейшем и Справедливым вносит умиротворенность. Эволюция общества рисуется в образе повозки, движимой вверх к совершенству вращением колес. Колеса - это циклы, образующие в своем кругообороте чередование процветаний и кризисов, смену одних, окаменевших и пресыщенных элит другими активными, с новым познанием Бога. Прием введен свыше и действует в соответствии с ограниченностью человеческой психики. Мучения и страдания представляются необходимым рычагом просветления. Чтобы подвигнуть людей, наделенных несовершенством, на благородные деяния, Бог в определенные моменты разрешает дьяволу навлекать на людей несчастья. Без подстегивания не обходится. Все представлено в законченном виде, но заставляет задумываться, что мешает всемогущему Богу и Создателю улучшить человеческую психику? Почему Творец принимает её такой, какая она есть? Знакомство с трудами Вико, Шпенглера, Тойнби - предприятие трудоемкое, но ценное тем, что дает представление о направлении, в каком работала мысль. Знаменательно осознание динамического характера общественных изменений, стремление противопоставить им столь же сложные меры. Во всем недостает чего-то простого, способного «напрямую» увязать многообразие явлений и подвести к решению. Мешает представление о незыблемости преемственного удержания положений всеми социальными элементами. В результате рецепты оказываются беспомощными. То же в общих чертах находим и у Сорокина. В его «Social and Cultural Dinamics» в цикле выделяются три этапа. На первом этапе религиозность, освященность законов, последний этап - противоположность: нигилизм, практичность, выгода. Между крайностями промежуточный период - время сомнений и непоследовательности. На всех этапах своя правда, свои искажения. В совокупности достигается синтез, тоже не идеал, но наибольшее проникновение в суть вещей. От цикла к циклу осваивается новая ступень, решаются новые задачи, Если с их выдвижением возникает задержка, следует кризис (революция). То, что видится Сорокину на ближайшем предстоящем этапе, не новое приближение к Богу, как у Тойнби, а проникновение «творческим альтруизмом», что значит вытравление эгоистических устремлений средствами внушения и воспитания (см. «The Ways and Power of Love»). Очевидно, вышеизложенное можно считать модификацией того, что видим у других авторов, но есть у Сорокина другая, более для нас интересная работа, озаглавленная «Social and Cultural Mobility» (переводим: «Культурно-социальная подвижность»). В работе исследуется важный вопрос распределения и перераспределения членов общества по ступеням социальной иерархии, исследуется в широком историческом плане, захватывая механизмы, какие были, какие есть и те, какими им надлежит быть. Конечно, не обходится без того, чтобы одно чрезмерно выпятить, другое затушевать. Термину «иерархия» Сорокин предпочитает «многослойность», видя в ней следствие «совместного проживания» при различии людских способностей и условий воспитания. Различие способностей создает иерархию. К такому утверждению напрашивается наша поправка. Иерархия, основанное на разделении труда общественное построение, неотделима от того или иного способа заполнения ступеней, но не этой потребностью порождается. Даже если бы люди обладали одинаковыми способностями, иерархия продолжала бы существовать, и какой-нибудь принцип распределения для неё отыскался. Иерархия первична, распределение вторично. Вторично, но весьма существенно в жизни. К определению должного способа социального распределения Сорокин подходит с обычной для всех позиции, всюду и всегда доминирующей. Строится она на основе соревнования по критерию успеха в деятельности за стабильный (и даже более узкий - текущий), оторванный от революции период времени. Убытки, связанные с революционными кризисами, несправедливо исключаются из рассмотрения, в то время как правильно было бы относить их к периоду стабильного процветания. Революции должны вменяться в ответственность верхним классам иерархии, что стояли у руля все предшествуюшее революции время. При таком вычислении, когда расходы на войны и революции не выпадают из расчета общественной эффективности за все время цикла, становится видимым, во что обходится бескнтрольное социальное распределение. Соревнованию непозволительно действовать без удержу. Не только созидательная, но и разрушительная сила исходит от него. Примечателен в рассуждениях Сорокина мысленный опыт с «идиотом»: как ни обставляй развитие такового, «гений» из него не получится. С другой стороны, автор признает: заполнение иерархии одинаково способными людьми, спустя некоторое время, перевоплотит их в нечто разное. Сорокиным не уточняется, за какое примерно время в какой степени разное. Мы можем представить себе череду поколений и оценить эффект преемственности для массы нормальных людей. И результат заставит задуматься, поскольку различие в способностях, в условиях преемственнсти оказывается наращиваемым и поддерживаемым. Пример идиота не служит примирению верхов и низов, примирению способных и лишенных сообразительности. Достаточно быть нормальными людьми, чтобы в обстановке растущего разрыва в состояниях подвигаться на революции. Традиционный подход к социальному распределению, используемый Сорокиным, нуждается в пересмотре. Та же аргументация дает Сорокину повод обращаться с упреками в адрес народов - тех, какие дают тому основание - за отсталость и неспособность выступить в роли лидеров цивилизации. В этой связи не обошел Сорокин вниманием Японию, её внезапный скачок в конце XIX-го, начале XX-го веков из средневековья в ряды передовых стран-империалистов. Всех тогда удивила Япония, а гены, которые имеет в виду Сорокин, тут не причем. Генам в массовом представлении присуще действовать непрерывно и проявляться раньше, не задерживаться на столетия. У Сорокина японский скачок объясняется сохранностью преемственности, с нашей точки зрения, дело обстоит наоборот: скачок в состоянии японского общества - результат обновления, устранения привилегированного положения сословия самураев. Ныне, в начале XXI-го века, проблемы отношений развитых и отсталых народов и стран дают о себе знать с неменьшей остротой. От благополучных общественных групп и государств к ущемленным народам требуется исходить предложениям по преодолению конфликтных ситуаций со все большей настоятельностью. В каком приблизительно плане? Думается, отсталые группы – будь то региональные или социальные – необходимо на несколько поколений приставлять к занятиям, благоприятным для интеллектуального развития, и ставить в обстановку посильного соревнования; на время ограждать их от удушения сильными соперниками. Будем называть этот прием скорректированным соревнованием. По завершении достаточно продолжительной тренировки отсталые группы предстали бы в преображенном виде, и стал возможным переход от скорректированного соперничества к полноценному. Способность к развитию никем не утрачивается. Тому учит опыт Японии, и кажется, в не столь отдаленном будущем примеры будут умножены. Прием скорректированного соревнования, конечно, предприятие дорогое, но не дороже революций и их разновидности - терроризма. Преодоление отсталости и устремленность к равенству в развитии, представляют собой фундаментальное условие разумного существования. Этому необходимо следовать упорядоченным способом. В той же книге представлен Сорокиным взгляд на причины революций, представлен в конкретизированной, увязанной с социальным распределением форме. Рассуждения предворяются двумя очевидными постулатами. Первое, никогда в прошлом не существовало общества, где бы отсутствовала всякая, пусть даже очень узкая, тропа проникновения из низов иерархии вверх. Второе, столь же трудно представить общество, где бы для всех было одинаково доступно это проникновение, общество без барьеров, открытое для выдвижения всем достойным. Дальше автор исходит из необходимости поддерживать восходящий поток на оптимальном уровне, не слишком сдавленный и не слишком свободный. Отклонения от оптимального уровня и есть, по его мнению, причина социальных срывов. Русская революция, в частности, объясняется застреванием в привилегированном положении руководящих кругов (царя, его окружения, помещичьего сословия) при скоплении талантливых, достойных продвижения людей на более низких ступенях социальной иерархии. Замечания Сорокина тем более любопытны, что исходят от человека, лично участвовавшего в революционном движении. Питерим Александрович (1889-1968) человек необычной судьбы. Родился на севере России в Коми в неблагоприятных условиях, рано лишился родителей, примыкал к социалистам-революционерам, преследовался, смог не только получить образование, но и составить себе научное имя еще до революции, исполнял обязанности секретаря Керенского, выскользнул чудом из революционной России в 1922 году, и как видный исследователь развернулся в одном из американских университетов. Так что судит он по собственному опыту. И тем не менее с ним, также, как с несколько опередившим его Парето (1848-1923), позволим себе согласиться не полностью. Цитируем Парето: «Кардинальная причина нарушений равновесия заключена в скоплении талантливых людей в низах и бесталанных в высших классах.» Периодическим заменам одних руководителей другими дается у Парето наименование «циркуляции элиты», что выглядит преувеличением. Тут всего лишь обновление лидеров, что касается циркуляции – это больше, чем периодический сгон верхов и замена их способными выдвиженцами. К замене верхов, чтоб оправдать термин «циркуляция», требуется еще кое-что, именно, постоянно действующий, всех охватывающий замкнутый кругооборот, где курс следования снизу вверх дополняется обратным движением сверху вниз, в идеале, не останавливаясь ни на какой промежуточной ступени иерархии. С этим в едином, без каких-либо исключений потоке достижим становится эффект, «выметающий» прежних обитателей всех «этажей» иерархии от верха до низа. Обновление в верхах дополняется обновлением в низах. Вот это действительно «циркуляция» в полном смысле слова (ниже последуют кое-какие важные подробности). А что происходит при отсутствии подобного устройства? У Парето находим: «Аристократии недолговечны. Чем бы это ни вызывалось, но факт тот, что рано или поздно им приходится удаляться в мир иной. История – кладбище аристократий.» Когда наверху жесткая давка, а выхода не предусмотрено, некоторых затаптывают ногами, отсюда «кладбище аристократий». «Циркуляцией», представленной Парето, история не довольствуется. Картину изменчивости общественных состояний и положений Парето представляет конкретно в виде колеблющихся составляющих. Сюда прежде всего входят взлеты и падения в настрое самого руководства, затем неустойчивость настроений деятельной и влиятельной части общества в части трат, накоплений, экономической активности, пристрастий в инвестировании. Все перечисленное колеблется вместе, но не в унисон. Одни параметры следуют за движением других, другие предопределяют их (одни отстают, другие опережают по фазе). Взлеты и падения в настрое руководства представлены в виде переходов от увлеченности новаторством к предрасположенности действовать осторожно, от жесткости, решимости и готовности к насилию, к расслаблению и мягкости, от навязывания дисциплины к терпимости произвола. Одними настроениями у автора дело не ограничивается, есть еще переустройство в системе управления: от централизованного, кланового управления к наделению тех, кто на нижних уровнях, правами выбора руководства и обратно от такой «расслабленной» демократии к централизованному управлению - еще одна колеблющаяся составляющая. Чем Парето и Сорокин разочаровывают? По мнению автора настоящего труда все тем же, их отношением к бесконечно растянутой преемственности. Несоблюдаемая и недостижимая на практике, преемственность прочно лежит в основе их взглядов. Никаких выводов не следует из признания расхождения в состояниях, какое случается претерпевать людям на неограниченное время задержавшихся на обособленных ступенях иерерхии, не прослежено дальнейшее их отчуждение друг от друга и конфликт. Конфликт, в ходе которого средствами насильственных социальных перестановок воспроизводится атмосфера классового сотрудничества, воспроизводится тем, что в верхи выдвигаются люди иного ротсхождения. Обстановка, предшествующая конфликту, обрисовывается ловольно точно, но конфликт не считается неизбежным, бомба лишена часового механизма, пока её не подденут, не взорвется. Близко подошли к определению болезни, но отвернулись от средств излечения. Управление эволюцией социальных состояний - вот что могло бы выступить гарантом стабильности, отнюдь не искусное распределение талантов. Решимость обновленного руководства, подмеченная Парето, – снизу ли пришедшего или со стороны - проистекает из большей общности его происхождениия с происхождением влиятельной частью общества, а также, заметим кстати, в большой мере из самого факта возвышения, как его сопровождение. Таланты раскрываются уже по ходу всех свершений. Чтобы достичь общности, цркуляция необходима, но не в том определении, какое дается Парето. В размышлениях по поводу смен руководства, исследователи тяготеют к убеждению, что источник бедствий в непостоянном уровне материальных благ, в успехах и провалах экономики, колебательность которым действительно не чужда. Первенство в обнаружении периодичности взлетов и падений мировой производственной деятельности за время утвердившегося капитализма принадлежит советскому исследователю Кондратьеву, чья жизнь – всеми отмечаемое обстоятельство - оборвалась в сталинских лагерях. Представляется, возражение против чисто экономического подхода в вопросе о причинах социальных расстройств с определенностью может быть выведено из влияния, какое навязывается истории расхождением в развитости. Уж какое бедствие несут населению революции, а свою миссию обновления выполняют. Существенно, что период, обозреваемый Кондратьевым, не велик, капиталистическая эпоха времен промышленного производства, насчитывает немного экономических кризисов мирового масштаба, неполных три за последние двести лет. В то же время явление социальной цикличности тянется из глубины веков. Сходный аргумент можно выдвинуть в отношении взглядов Шумпетера (современника Кондратьева), в поле зрения которого попали чередования прорывов и застоев в новаторстве, технике и технологии। Привлекает внимание привлечение Шумпетером мысли, заимствованной у Макиавелли, о подверженности общества благодушию в полосе успехов, благодушию, парализующим его активность. Волны технологических прорывов - тоже особенность последнего времени, в древности прогрессу присущи были черепашьи темпы, так что приведенные ранее доводы остаются в силе. У социальных кризисов имеется дополнительный источник, далеко не только экономика и технология. Опровержение значимости меркантильных стимулов предоставляет, между прочим, иранская революция. Достичь улучшения жизни быстрыми темпами ей не удалось, хотя свершилась революция в весьма благополучных условиях (1979) под щедрым дождем нефтедолларов От лидеров потребовалось приводить разъяснения: не то, дескать, было целью, чтобы «арбузы подешевели», более высокими привлекайтесь ценностями. Правы или не правы айятоллы, но их не свергли, испытание временем выдержали. Подведем итоги. Очевидно, что нестабильность, присущая истории, давно пребывает под наблюдением, столь же вечен и поиск противодействий. Увы1 Усилия неизменно шли по линии признания незыблемости преемственности, её охраны и поддержки, резонность сложившихся правил под вопрос не ставилась. Прежде, чем высказать новое и главное, предпримем параллельное изложение событий истории двух государств - Германии и России. Выбраны они по вкладу в недавнюю историю, влиянию на формирование мышления современников, и конечно же, за своеобразие их революций. ------------------------------------- 115Sorokin Piterim A., Society. Culture and Personality, Cooper Square Publishers, New York, 1962. Sorokin Piterim A., Social and Cultural Dinamics, E.P. Dutton & Co, Inc., New York, 1937 Sorokin Piterim A., The Reconstruction of Humanity, The Beacon Press, Boston, 1948. Sorokin Piterim A., The Ways and Power of Love, The Beacon Press, Boston, 1954. Sorokin Piterim, Social and Cultural Mobility, The Free Press, New York 1959. Кондратьев Н.Д., Избранные сочинения, Москва, Экономика,1993. Макиавелли Николо, Государь, Рассуждения о первой декаде Тита Ливия, О военном искусстве, Москва, «Мысль» Cairns Grace E., Philosophies Of History, Greenwood Press, Westport, Connecticut, 1971. Ibn Khaldun, Muqaddimah, v.1, v.2, Pantheon Books, New York, 1858. Michaels James W., Baldwin William, Minard Lawrence, Echoes from a Siberian prison camp, Forbes, November 9, 1981. Pareto Vilfredo, The Mind and Society: A Treatise on General Sociology, Dover Publication, New York, 1935. (156) Spengler Oswald, The Decline of the West, A.A. Kopf, New York, 1932. Shumpeter Joseph A., Business cycles, a theoretical, historical and statistical analyses of capitalist process, Mc Graw Hill book Company, Inc, New York, 1939. Toynbee Arnold J., A Study of History, Oxford University Press, London, New York,1948-1961. Vico Giambattisto, The New Science, Cornell University Press, Ithaca, New York, 1962 Van Dozen Charles, The Idea of Progress, Frederic A. Praeger, New York, Washington, London, 1967. 1 Древний Рим никогда не переставал притягивать внимание исследователей. Принято воспринимать его историю с ярко выраженными ростом, расцветом и упадком как один цикл. На самом деле в нем присутствует множество циклов; причем, те обновления, что протекали с развернутыми гражданскими войнами, еще не единственные, хотя и самые значимые. История Рима также интересна чередованием противоположных тенденций в социальной и региональной сферах: когда в одной изменения шли к росту различий, в другой наоборот - к выравниванию.