ДВЕ РЕВОЛЮЦИИ

Вернемся к Германии. Предыдущий разговор, как помнится, прервался Венским конгрессом, 1815 годом, когда перевернута была страница истории – пришел конец мучениям с французской революцией. Возвращение (в основных чертах) старого мирового порядка, породило чувства, сравнимые с пережитыми при развале Советского Союза, - облегчение от спада революционного вала. Немецкие национальные раны, тем не менее, забыть о себе не давали, остался след унизительных поражений, вышла наружу неспособность отстоять себя самостоятельно, а главное, раздробленность не предстала в уменьшенном виде. Восстановление в положении старых феодальных кругов не составило предмет общего ликования, со всем пережитым давние ростки социальных конфликтов не отпали. Унывать и печалиться пришлось недолго, на сцену вышло значимое ободряющее явление – бурный экономический рост. Сначала медленно, затем все быстрей и круче. Железные дороги обратили срединное положение страны к выгоде, пребывание со времени Тридцатилетней войны на задворках Западной Европы не лишило потенциала культурного возвышения, достаточно было толчка, чтобы процесс пошел. Без проблем, конечно, не обходилось. Рост шел в сочетании с жесткой эксплуатацией, социальной ломкой, одни в положении укреплялись, другие переходили на положение пролетариев. Условия труда наемных рабочих были суровые: неограниченный рабочий день, скученность, детский труд. Но ряды среднего и преуспевающего классов интенсивно росли, причем, росли пополнением снизу, создавая эффект обновления, обновления без смещений. Таким путем формировалась немецкая революция – протяженная по времени, на производственной основе, не задевая интересы верхов. Любопытные комментарии середины 70-х годов XIX века встречаем у Достоевского в «Дневнике писателя» в разделе «Немцы и труд». Предмет наблюдения - прислуга, мелкие служащие. Нет, у нас так не работают; у нас ни одна служанка не пойдет на такую каторгу, даже за какую угодно плату, да, сверх того, не сделает так, а сто раз забудет, прольет, не принесет, разобьет, ошибется, рассердится, «нагрубит» .. Жертвенных усилий в течении столетия стоил разгон немецкого локомотива. На общественные настроения накладывали отпечаток уроки французской истории. Противоречивое выносилось о них впечатление: с одной стороны - в низах общества - поощрение к вызволению свобод и прав от монархических правителей; с другой, как в среде феодальных, так и широких интеллигентных кругов, - страх за поведение пролетариев. Опыт своих и чужих потрясений внушал благополучным гражданам отвращение к резким переменам. Ко всему присутствовала общая национальная цель - объединение страны, тут равнодушных не было, не ясно только представлялось, под чьим социальным и региональным лидерством предстояло объединению произойти. Некоторую ясность внесла революция 1848 года. Немало переживаний выпало тогда на долю монархов, из столиц пришлось спасаться бегством, идти на уступки, терпеть крестьянские выступления; несколько лет заняло, чтобы вернуться к стабильному состоянию. Решающим фактором было сохранение контроля над армиями, армии не поддались мятежу, остались в распоряжении прежних правителей. По мере того, как шло время, лидерство на немецкой земле все больше переходило к Пруссии. Военному и экономическому преобладанию Пруссии во многом способствовало ведущее положения помещиков в ней - юнкеров. Из среды этого класса выделилась крупная личность – канцлер Бисмарк. Взгляд на вещи у него был бескомпромиссный. Тем городским жителям, которые осмелились бы покуситься на существующий порядок, не полагалось шансов на снисхождение. На этот случай «у настоящих прусских людей .. найдется способ привести их к подчинению, не исключая того, чтобы вообще стереть с лица земли». Высказано было по следам прокатившихся мятежей 48-го года. Больше всего беспокойств исходило из рабочей среды. Её настроениями пробудился марксизм. Марксистская теория, выдвинутая на основе идеи общечеловеческой интернациональной программы, в противопоставлении общепринятому игровому подходу, находила отклик в рабочих кругах тогдашнего немецкого общества. Новая концепция резко порывала с современным ей традиционным мышлением. Вопреки жесткой критике, результаты не заставили себя ждать. Появилась базирующаяся на марксизме социал-демократическая партия, профсоюзы, другие социально ориентированные рабочие общества, и наконец, невиданная организация – Интернационал. Обстоятельства вынудили Бисмарка уделить внимание трудовому законодательству; до того к этим вопросам он был равнодушен. Атмосфера менялась. При некотором воображении, с перспективой совместной мировой программы воссоединение Германии принимало иной оттенок, его можно было заключить в рамки более грандиозного интернационального проекта. Планирование будущего в узких пределах игровой стратегии дополнилось новым подходом, при котором стало возможным предаваться благородным устремлениям, и многое действительно призывало верить. С марксизмом получила хождение идея объединения страны без участия буржуазии и помещиков. Увлечение идеалами было делом приятным, но реальность с её соревнованием вносила в жизнь нечто иного рода и действенное. Даруемые экономическими успехами, к лучшему изменились в Германии условия жизни и труда, причем, не только в абсолютном измерении, но также и в относительном. Влияло на умы, что темпы роста в Германии превосходили соседние страны; а за этим еще последовало увлечение колонизацией. В 80-х годах Германия в соперничестве с другими развитыми государствами активно включилась в дележ обширных отсталых регионов Африки, Балкан, Китая. По мере того, как множились пути социального возвышения, росло воодушевление. На идеологическое поле вышел социал-дарвинизм, на посулах которого рисовалась заманчивая перспектива ведущего положения, правда, без гарантии стабильного будущего. Но, в положении сильных, стоило ли об этом много ломать голову? Механизм развития всего, за вычетом человечества, живого мира, раскрытый Дарвиным, утверждает развитие как борьбу, как бесконечный процесс вытеснения слабых участников соревнования, одних только слабых. Германская общественность в таком положении себя не ощущала. О том, что разделение на сильных и слабых выступает как условие развития, в то время как слабые исчезнуть не могут, а согласование и упорядочение становится невозможно, думать не хотелось. Дарвинизм и выравнивание - две крайние противоположности. Область приложения дарвинизма ограничена сферой, где нет разумной кооперации, а там, где она есть, дарвинизм с его соревнованием и отбором сопряжен с нескончаемыми глубокими потрясениями вплоть до самоуничтожения. Обществу требуется думать и изобретать другое. Значимым явлением в растяженной германской революции - где экономической, а где (по выходе из Первой мировой войны) кроваво насильственной - стало заметное участие еврейской радикальной интеллигенции. То же явление по мере углубления революционного брожения распространилось и на другие европейские страны, на Россию в том числе. Что случилось, как могло такое произойти с финансистами и торговцами, какими евреи представлялись? Им ли было беспокоиться о выравнивании и устранении частной собственности? Причина лежит в давнем глубоком национальном принижении и в том, как оно преодолевалось. В средние века евреи находились за чертой общества. Попыткам обустроить их в рамках гражданского правопорядка положила начало французская революция. С некоторой задержкой пример был подхвачен, во второй половине XIX века в Западной Европе, во многих областях деятельности предоставление евреям равноправия приняло широкий характер. Казалось бы, все хорошо, желаемое достигнуто, но ... получилось, что не совсем. Как это бывало неоднократно до и после всяких пертурбаций в перипетиях еврейской истории, с правами и, особенно, со слишком ретивым пользованием ими, приходил усиленный антисемитизм. В Германии, где бурно шел процесс экономического возвышения, проникновение евреев в процветающие круги вызывало особое раздражение. Сам термин «антисемитизм» именно там и тогда вышел в свет. По сути возвышение евреев не противоречило социал-дарвинизму, тем хуже складывалась для них ситуация. Но было в социальной иерархии тогдашнего германского общества пространство, где евреев встречали с распростертыми объятиями, где им глубоко доверяли, с ними советовались, допускали в руководство. Это были революционные круги, не в последнюю очередь, как ни удивительно, рабочие. Для выпрыгнувших из средневековья евреев подобное отношение выглядело сказочным. Правда, необходимо было отречение, от всего отречение, не только от иудаизма, но и от привычных финансовых и торговых занятий. Препятствием это, однако, служило не всем. Согласно марксизму, занятия финансами в устройстве будущего мира подлежали отмиранию, что выглядело как результат объективных внешних условий, и было для евреев-марксистов приемлемо. Не вызывал заметных трудностей и поворот от религии, поскольку носил всеобщий характер, на место старых верований всеми утверждалось новое – светлое коммунистическое будущее. Отречение от еврейства было скрупулезным. У Розы Люксембург, к примеру, привязанность к еврейскому прошлому выражалась в привязанности к еврейским анекдотам, но предложение осудить погромы в России, встречено было решительным отказом, явно слишком торопливом. Чисто еврейскими делами она никогда в жизни себя не замарает! Предмет её служения - рабочий класс и грядущее царство Интернационала, все остальные проблемы должны тогда решиться автоматически. Разрешение национальных трудностей в рамках разрешения социальных противоречий импонировало евреям (многим из них), тот же подход находил отклик в настроениях рядовых масс общества. Как следствие, на почве марксизма между теми и другими складывались доверительные отношения. Шафаревич извращает ситуацию, утверждая, что евреями двигало отмщение за антисемитизм. Привлекало не только избавление от атисемитизма, но и обретение доверия и благодарности. Из положения стяжателей-ростовщиков свершался переход в борцы за народное дело. Невероятное превращение! Так или иначе, во множестве евреи устремились делать карьеру в революционном движении, тем самым рубить сук, на котором сидели. По сути дела они снова вторгались в верхние общественные слои, но нового сорта, в те, коим надлежало занять место старых в ходе предстоящего обновления. Этому парадоксу не скоро суждено было всплыть наружу. Рядовые участники движения коренной национальности предавались интернационализму искренне, но для них национальный вопрос не был первостепенным делом, на первом месте стояла неприязнь к верхам за их отрыв в культурном состоянии, короче, устремленность к выравниванию в развитии. У евреев в рядах рабочего движения дело обстояло наоборот, проблема развития пребывала на заднем плане, в нем ущербности не было. То были разные аспекты общественных неравенств, которые по наивности намеревались разрешить совместно (одним махом); увы! - по законам реальной жизни несовпадению целей предстояло в будущем развести их по разным лагерям. Склонность к благородным идеалам украшает жизнь, но дьявол не дремал. За поражением революции 1848 года экономический подъем принял особо высокие темпы. Плоды успешного, хотя и жесткого соревнования умеряли порывы к равенству. Пришли политические успехи, военные победы. Центральным моментом стал разгром французской армии, армии, когда-то унизившей Германию, и провозглашение в сердце побежденной Франции, Версале, объединенной Германской империи. Все это под главенством князей и королей, прусского короля (теперь – императора) в первую очередь. Оснований для удовлетворения патриотических чувств было достаточно. Стремительными темпами росла численность населения, все другие европейские страны оставались позади и в этом отношении. От растущего экономического благополучия переподало и низам. Главное заключалось в массовом выходе в преуспевающие нового пополнения снизу. Дух возвышения охватывал и тех, кто уже возвысился, и тех, кому жизнь подавала надежды. Таков был ход германской революции. Важным фактором обстановки на том этапе было приобретение колоний, распространение и умножение возвышений, раширение влияния и власти за счет народов вне Германии... но тут пришлось столкнуться с соперниками. Настало время помериться силами, обычная вещь, экспансия сплошь и рядом - замыкающее звено обновления[1]. Перемены в общественных настроениях не могли не сказаться на социал-демократической партии. Поначалу в намерении установить социализм все её члены были последовательны, но по мере того, как текло время, страсть охладевала. «Социализм» оставался на вывеске, но для определенной части движения год за годом переходил в разряд отдаленного идеала, лишенного конкретного значения. В партии наметился раскол. И когда в рейхстаге в 1914 году встал вопрос о вступлении Германии в войну, вернее, не самого вступления в войну, а о выделении на нее средств из бюджета - единственного действенного рычага в распоряжении представительного собрания - после короткой перебранки в своей среде социал-демократы дали зеленый свет. Первая Мировая началась. Не останавливаясь на деталях, скажем, что в конце концов по прошествии четырех лет пришлось напрягать все силы, нагрузка и тяжести войны распределились неравномерно, близость и доверие между классами – никогда не бывшие в полном благополучии - подверглись жестокому испытанию. Сказалась ограниченность ресурсов. Считается, около 750000 из неимущего гражданского населения погибли от истощения. Цифра немалая, и, пожалуй, превышает жертвы, какие в феврале 17-го спровоцировали русскую революцию. Пришлось пойти на нормирование продуктов и регулирование цен; как следствие, иметь снижение производства, сокрытие продуктов, черный рынок, обогащение спекулянтов. До большевитской продразверстки не дошло, но ощущение, что иногда лучше располагать меньшим количеством контролируемого продукта, чем бóльшим неконтролируемого, проявилось. Ради ограничения стихии рыночных цен власти вынуждены были пойти на ущемление интересов производителей. Тяжелый выбор, и не спас положение. В настроениях масс сложилась знакомая кризисная направленность: такие трудности – не с этим руководством. Назревало снесение каких-то верхних слоев. Решать каких, предстояло в значимой международной обстановке. Полыхала гражданская война в России, в Германии смотрели, сравнивали, примерялись, ужасались. Служить опорой порядка надлежало среднему классу, но класс этот способен качнуться, на то он и «средний». Страх, ожесточение, воодушевление выступали в сложном сочетании. Несколько предупредительных стачек - и началось. Первыми в начале ноября 1919-го выступили моряки главной германской военно-морской базы в Киле. Выступление выглядело подобием российского Кронштадта, но ослабленным подобием. Восстание не омрачилось кровопролитием, но распространилось вширь - перекинулось на всю страну, и везде, по сравнению с российскими событиями восставшие уступали в решимости. Тем не менее появились советы рабочих и солдатских депутатов, съезды советов, в подобии с Россией в положении правительства «народный комиссариат», а в столице местный, но самый радикальный «исполнительный комитет». Развернулись ожесточенные вооруженные столкновения, самые упорные - в Берлине и в столице Баварии Мюнхене. При всем том старый государственный аппарат и местные власти в целом в своей политической привязанности сдвинулись недалеко, Предварительно, скрепя сердцем, генералы провели отставку кайзера, объявлена была республика - контраст с колчаковскими офицерами. Армия не распалась, удержалась на нейтральной позиции – существенная разница с Россией. Влияния офицеров хватило на то, чтобы удержать армию в казармах. Революционерам пришлось комплектовать кадры из гражданского источника, а карателям создавать специальные добровольческие соединения, так называемый «Свободный корпус». Организацией корпуса занялось само правительство в лице правых социал-демократов после «очищения» себя от левых участников. Важные рычаги управления и финансы не выпали из их рук. Переустройство в соответствии с республиканскими порядками и выборы в Национальное собрание прошли удовлетворительно, поддержка большинства избирателей демократическому блоку была прочной. Но острый характер схваток между восставшими и Свободным корпусом демократия не предотвратила. В первых же столкновениях жертвы измерялись тысячами, им предстояло множиться (по российским меркам их приходится считать умеренными). Свободный корпус явился плодом совместных действий среднего класса в качестве подчиненной массы и военной аристократии в роли командования. Все сравнения относительны, мы выхватываем отдельные штрихи, но параллель с Россией представляет интерес: Свободный корпус - образец сотрудничества, Уфимское совещание - пример упорства.. Кто выиграл, кто проиграл, - об этом надо еще подумать, но таковы оказались акты и решения судьбоносной значимости. Важным моментом обстановки явились тяжелые, с точки зрения германской общественности, условия мира, навязанного в Вердене победителями - союзными странами Атланты. Возмущение энергично подпитывалось тем обстоятельством, что Германия (как, кстати, ранее Россия) повержена была не в военном противоборстве, а в силу внутренних причин: распадения социального сотрудничества, другими словами, революции. То был вид кризисов, из обломков которых суждено было выпрыгивать льву, о чем «победители» не имели понятия. Страны Атланты воспринимали себя хозяевами положения, у немцев же все кипело. «Чья рука не отсохнет своею подписью узаконить такие условия?» – вопрошал в рейхстаге премьер-министр социал-демократ Шейдеман. Охотника брать на себя такую миссию долго не находилось. Лишь с трудом удалось найти и выставить на эту роль кандидатуру второстепенного политического деятеля, который скрепил подписью предварительное, еще сравнительно облегченное соглашение. За свою «смелость» позже в раскаленной обстановке Веймарской республики он поплатился жизнью от рук самочинствующих нацистских молодчиков. Публике этого сорта нетерпелось отвести душу. Им было бы полезно временами восстанавливать в воображении картину того, как в 17-м в Бресте в сходных обстоятельствах немецкие генералы выламывали руки большевитским делегатам, как устраивали «похабный Брестский мир». Тоже не ведали, какое из революционного расстройства возродится чудовище. Со временем в нацеленной на новое сражение Германии революционерам выдвинут будет упрек в «нанесении удара в спину» за поражение в Первой мировой войне. Но это «со временем». Пока что, с ноября 18-го по май 19-го, шла кровавая разборка, выяснение, кто прав. Особо выделились два восстания в Берлине и продержавшееся полгода левое правительство в Мюнхене, из коих три недели под именем “Советской Баварии”. “Советская Бавария” действовала не во всем провально. Дважды самостоятельно отбивала вылазки местных контрреволюционеров. В конце концов с нею разделались силами Свободного корпуса с характерной для него жестокостью. От начала до конца баварские события развертывались на виду только что вернувшейся с фронта местной регулярной воинской части. Её вмешательство могло бы существенно изменить ход событий, но она, как и всё армейское воинство, разбита была параличем - ни туда, ни сюда. Более того, когда показались каратели, из окон казармы прозвучало несколько предупреждающих выстрелов. Никто не был задет, но когда баталия победоносно завершилась в пользу Свободного корпуса, последовала жесткая чистка вплоть до расстрелов. В этой чистке выдвинулся незаметный до того ефрейтор, тридцати лет от роду, выходец из мелкобуржуазной среды, но без профессии, формально без образования, патриот, на войну пошел добровольцем, служил связным, дважды ранен, награжден железным крестом. Теперь за свои энергичные усилия по части доносов и расправ выдвинут был в «индоктринеры», , (политработники то есть, по-советски сказать) и отсюда началась его стремительная карьера. То был Гитлер. В следующий момент мы видим его среди основателей новой, Национал-Социалистической Немецкой Рабочей Партии (НСНРП), взмывшей, как и её лидер Гитлер, из небытия в том же Мюнхене на руинах разгромленного коммунистического выступления. Есть в такой последовательности внутренняя связь? Точно не скажем, но наверное, есть. Размах и контрастность событий подстегивают друг друга. Что изначально представляла собой программа новой партии? Уже её название позволяло предположить, что приверженность равенству не обязательный атрибут социализма. Тем не менее планы экспроприации не отбрасывались. Полностью не отбрасывались, допускалась мысль о некоторых определенного рода социалистических мерах, означавших порывы к социальному возвышению снизу за счет своих, немецких, верхов. Эта любопытная часть программы осталась на бумаге и со временем была формально аннулирована, правда, аннулирована не с легкостью, в кровавой разборке, но основательно - факт примечательный в отношении того, кого и чем заманивало к себе движение. Затем следовала анти-еврейская тема. Здесь, также преемственно с революционными замыслами, предусматривалось смещение старых и возвышение новых слоев, на этот раз национально ограниченных слоев: смещение одних только евреев, выдвижение на их место кандидатов из рядов коренного населения. Последним в программе стояло возвышение посредством внешней экспансии, направленной на восток, подразумевалось, ведомой не аристократами-генералами, а предлагаемым партией мелкобуржуазным руководством. Не во всем на первых порах хватало ясности, но многое, повидимому, понималось с полуслова. Прошлые идеалы социализма представали в извращенном виде. Новая партия не была воспринята общественностью с объятиями. Столкнуться НСНРП в основном пришлось с двумя принципиальными соперниками. Во первых, далеко недобитые коммунисты, устремленные к социальному обновлению на обширной и последовательной основе по модели большевитской России и сотрудничеству с ней в рамках Коминтерна. Схватки за влияние на рабочую среду между коммунистами и нацистами не прекращались на всем протяжении Веймарской республики. Ортодоксальным марксистам казалось несуразным появление «социалистов», нацеленных на экспансию и эксплуатацию. Не избежать недоумения было всем, кому смысл движения мог бы стать приемлемым при условии приверженности социализму, а социализм, помимо централизации, - во всеохватывающем равенстве. Следствием стало деление социалистов на настоящих и не настоящих. Другие соперники нацистов пребывали на правом фланге, но также, как и сами нацисты, рвались к внешней экспансии. Камнем преткновения был характер руководства. В качестве руководителей это движение отстаивало прежний, недавно отодвинутый на второй план класс - офицерство. Разгром вооруженных выступлений коммунистов и очищение армии от левых элементов возродили в офицерстве утраченные надежды. Движение приняло форму военного переворота (путч Каппа, 1920 год), цель – диктатура взамен демократии. Сходство с Корниловым и Колчаком в России, и тот же результат - активизация левых сил, воспроизведение революции как бы сначала. Последовали всеобщая забастовка и вооруженные выступления рабочих теперь преимущественно в рурском регионе. Чтобы справиться, вовлечены были силы Свободного корпуса с его привычными крутыми мерами. Борьба была упорной, кровопролитной, но республика (Веймарская) уцелела. Капповским заговорщикам, в отличие от корниловских, предоставили возможность в полном порядке ретироваться обратно в казармы, где они могли строить новые замыслы. К рулю встали сидящие между стульев либералы в широком диапазоне от социал-демократов до националистов. Со всем этим в ходе восстаний и расправ власть и общественные настроения уклонялись все дальше вправо. Время наступило неустойчивое, заполненное борьбой на самых истеричных нотах, самоуправством полувоенных организаций – штурмовиков, Стального Шлема, Рот Фронта, мятежами и попытками их, политическими убийствами, экономическим кризисом, муками выплаты репараций. На каждом новом этапе ситуация складывалась все больше в пользу нацистов, ведомая в немалой степени атмосферой в армии и промышленных кругах. В определенный момент разброд в парламенте (рейхстаге) и обществе достиг уровня, при котором возможность принимать решения демократическим путем утратилась, растеряны оказались остатки общности целей, парализовалось сотрудничество. В обстановке президентского управления к власти пришел Гитлер (30 января 1933). Действуя диктаторскими средствами, добиваясь первых успехов – дипломатических, военных и экономических – сплотил вокруг себя Германию. Было здесь два важных момента. Первый состоял в разгроме левого крыла движения (июнь-июль 1934-го). Левый лагерь в нацистском движении прежде всего составляли штурмовики, ведомые близким соратником Гитлера, бывшим капитаном Эрнстом Ремом собранные в полувоенные отряды борцы-воители. В их планы входило выдвинуть из своих рядов замену аристократическому офицерству. К штурмовикам примыкало левое течение в партии, ведущей фигурой которой был Георг Штрассер. Последний отстаивал в урезанном виде исполнение когда-то обещанных пунктов программы с национализацией. Гитлеровское окружение не устраивали подобные поползновения. Расправа над либералами последовала жестокая. В целом потери во внутренних конфликтах германской революции оцениваются где-то в 200001 – в сравнении с русской революцией мелочь. Одновременно роковая кара постигла ряд либералов из гражданских и военных кругов, прямого отношения к нацистской партии не имевших. Развязке потребовалось придать широкий характер. Результатом стало запугивание, создание атмосферы террора, окончательное подчинение. С левыми попутчиками было, таким образом, покончено. Второй из упомянутых моментов свелся к противоположного сорта маневру - навести порядок на правом фланге. Тут было все проще. Потребовалась дискредитация на сексуальной почве и увольнение двух генералов, верховных армейских командующих (январь 1938). Гимлер и Геринг в этом деле особенно постарались, компрометирующие материалы вышли наверх их происками. На месте удаленных утвердился Гитлер собственной персоной с выбранным беспрекословным помощником генералом Кейтелем. Первый момент заключал отбрасывание попутчиков «левым» плечом, другой – «правым». Со стороны мелкобуржуазной части германского общества и то, и другое было продолжением традиции 19-го года: в отношении левых - вооруженное подавление, с офицерством (правыми) - союз на условии определенных уступок. Так в незаконченном виде выглядит германская революция, изображаемая в понятиях и представлении группового соперничества за место в социальной иерархии. Находим, что все довольно связно и убедительно. Экономические факторы непосредственно, т.е. не в связи с социальными возвышениями, играли второстепенную роль. В 30-х годах Германия вкупе со всем Западным миром оправилась от кризиса, избавилась к тому же от уплаты репараций, вернулась на колею, какой следовала до Первой мировой войны. Увеличению занятости и снижению безработицы способствовала гонка вооружений; земельный вопрос, в отличии от России, никогда серьезно не ставился, все вместе внушало уверенность, подыгрывало настроениям к экспансии. После того, как выведены были со сцены примыкающие к мелкобуржуазному ядру круги слева и справа (упомянутые штурмовики с Ремом и верховные генералы) над всем возвысился единый руководящий орган, достигнута полная централизация. К новой войне за мировое доминирование все было готово. Сплоченная Германия приготовилась к прыжку. Ей, укрепившейся, противостоял ослабленный, разъедаемый противоречиями противник – то, во что превратилась прежняя Антанта. Детали войны нас мало интересуют, к тому же будет возможность коснуться их ниже. Перейдем к русской революции. ------------------------------------ Как помним, изложение русской революции приостановлено было началом 20-х годов - моментом успешного для Советов завершения гражданской войны. Новые власти вышли на положение ведущей силы в отстаивании национальных и государственных интересов, доказали способность вести к воссоединению отпавших частей страны. Практика не отличалась оригинальностью, без насилия не обходилось, но теперь насилие выступало в новом идеологическом освещении, в котором использование одних народов или групп в интересах других исключалось. На деле преобразования выражались в удалении на местах богатых и влиятельных и выводе наверх местных людей снизу, иными словами, перенесении обновлений в национальный мир окраинных регионов. На мировой арене Россия отныне выступала в особой роли, привлекала взоры, где с любопытством, где со страхом и отвращением, где с надеждой - нечто, способное внушать гордость. Многое тут протекало наподобие французской революции, но ход событий явился в более зрелом виде. К прошлым противоречиям добавились новые, более сложные. В новой обстановке патриотические чувства исповедовались разные и по разному в выдвиженческих и консервативных кругах, и прежде всего в том разные, что поменялись ориентацией в вопросе о жертвовании. Якобинцам в свое время не приходилось поступаться национальными интересами, русским революционерам выпало пережить унизительный Брестский мир, немецкую оккупацию, потерю значительных западных областей. Теперь, по завершению гражданской войны, очередь идти на жертвование настала белой эмиграции. Вынужденная под недоброжелательными взглядами («навязались вы на нашу голову») внедряться в чужую среду, лишенная всего былого, обескураженная произошедшим, эмиграция готова была взывать к интервенции, и действительно позже в некоторой своей части поддержала гитлеризм. В такой сложной, но не лишенной выгод позиции в начале 20-х годов положение советской власти подверглось натиску с неожиданной стороны, восстаниями изнутри. Экономические трудности играли свою роль, но главное заключалось не в них. На восстания того момента эмиграция взирала с надеждой, но восставшие и эмиграция питались разными настроениями. Какими именно, откуда взялась перемена в мышлении у восставших? А перемена была значительной. В Тамбовской губернии, например, за год до того гулявший по красным тылам казацкий корпус атамана Мамонтова не находил у местного населения поддержки. Теперь в тех же местах пришел черед ведомого эсером Антоновым антибольшевитского крестьянского восстания. В этом восстании, однако, вопрос о возвращении белых, царя и помещиков по-прежнему не ставился. Обращало внимание значение, придаваемое продразверстке и религии: «Покажи грудь! Ага, креста нет, комсомолец, значит». Расстрел венчал дознание. Сходная ситуация с Ишимско-Петропавловским восстанием в Западной Сибири. В свое время сибиряки немало поспособствовали поражению Колчака и казаков, когда же утвердились красные, обратились и против них. Самым неприятным было восстание моряков Кронштадта (март 21-го). В 17-м году и гражданской войне Кронштадт был сосредоточием революционных пробольшевитских настроенний. Балтийских матросов бросали на все ответственные участки сражений. В 18-м, как помним, их миноносцы помогали расправиться с Комучем. Теперь они выступали под лозунгом «советы без коммунистов». Итак, что все это значило? Вот как выглядят требования восставшего в июне 20-го года гарнизона одного из городов Средней Азии в описании участника событий Д. Фурманова в его романе «Мятеж»: «Товарищи красноармейцы! За кого вы бились два года?..Посмотрите, кто в Семиречье у власти: Фурманы, Шегабутдины – разные жиды, киргизы. А трудовые крестьяне снова в рабстве..» «А насчет разверстки не беспокойтесь. Все это проделки .. комиссаров .. будут они болтаться на деревьях». Вопросы о продразверстке и религии отметаем как не относящиеся к обновлению. В пункте о продразверстке (произвольного изъятия хлеба) мера затрагивалась в основном структурная. Она не касалась смещений, но в большой степени ущемляла доходы крестьян. На отрезке времени от завершения Гражданской войны и до начала индустриализации конца 20-х, решать вопрос в пользу крестьян было доступно, и требованию пошли навстречу, продразверстку заменили продналогом. Не касался социального распределения и вопрос о религии. Идейное и организационное оформление, какие предоставляет религия, подходит ко многому разному. Вплоть до французской революции все социальные перевороты как слева, так и справа совершались под знаменем религии или при её участии. Та же ситуация повторилась в наше время в конце ХХ века сначала в Иране, затем в Афганистане с талибами, ныне в интернациональном движении исламского фундаментализма Аль-Каиды. Продразверстку и религию сдвигаем, таким образом, в сторону. Есть другое, что обращает на себя внимание в приведенной цитате. Это типичное для тех восстаний требование новых социальных смещений в пользу крестьян («трудовых» крестьян) за счет евреев и нацменов (тех из них, кто выдвинулись в годы гражданской войны). Здесь заключен ответ, что собой представляли восстания начала 20-х. В очередной раз русская революция вышла на развилку: продолжение, углубление революции с выводом наверх нового внушающего большее доверие руководства, или выход из нее. Не выдвигались требования отступления назад, реставрации, возврата земли и имущества. Удаление недавних выдвиженцев выставлялось не как отместка за удаление романовских верхов, как думали в белом лагере, а как дополнение, как продолжение перестановок в том же направлении, к большей общности, т. е. продолжение революции. В предреволюционный период и в начале гражданской войны в роли выдвиженцев евреи и нацмены были терпимы. Тогда над всем довлела неприязнь к свергнутым, но до конца не устраненным романовским верхам. Всё висело на волоске и было не до мелочных разборок, активное участие в революции на первых порах сочеталось с риском, ничтожны были материальные выгоды. С утверждением новой власти возникла другая обстановка, другой взгляд на желанный состав выдвиженцев. В те времена получила хождение и долго удерживалась на обиходном уровне суждение: «все правительство-то еврейское». В какую сторону теперь предстояло двинуться, остановиться на достигнутом или продолжать революционную практику? Выбору надлежало выноситься в военных столкновениях. В описываемый момент прямые наскоки на власть придержащих были отбиты, большевики в их национальном составе удержались на месте. Конец смещениям и перестановкам? Уход с колеи революционных потрясений, возврат на колею экономического преуспевания? Увы! Не тут-то было. Вначале, впрочем, поступили именно так, как следовало из силового завершения революции, развязались (вслед за крондштадским мятежем) с продразверсткой, сняли ограничения на свободу торговли и ремесленничества – новую провозгласили экономическую политику, НЭП. Свершенное было мероприятиями структурного свойства. Несмотря на оговорки (дескать, исключительно временное отступление), ленинское решение о НЭПе вкупе с прекращением социальных смещений выглядело как логическое вступление в следующий, послереволюционный этап. Что бы ни подрисовывалось в перспективе, вытеснить частную деятельность государственной конкуренцией не удалось бы. Стихийным ходом вещей НЭПу предстояло стать перестройкой наподобие той, какую судьба распланировала на 80-е годы. Процесс пошел гладко, жизнь оживилась. Но тут, в течение 20-ых, произошла смена караула и стратегии, все как результат острой партийной борьбы. Почти сразу после смерти Ленина вышло на свет оппозиционное НЭПу внутрипартийное течение глубинного свойства. Последнее обстоятельство выводим из того, как оценивала ситуацию Крупская: «Если бы Володя был жив, он бы сейчас сидел в тюрьме». Настолько представительным выглядело течение, что даже такого признанного авторитета не хватило бы, чтобы его застопорить. Размежевание в рядах партии скрытно протекало порядочное время еще до смерти Ленина. В ходе Гражданской войны кроме партийных интеллигентов выдвинулись люди простого происхождения – в командный состав армии, в органы управления (советы), на производстве в системе рабочего контроля и, наконец, в партии. Образовался компактный слой, где вышла в свет неудовлетворенность сложившимся социальным размежеванием, стремление внести в него корректуры. То было течение сродни тому, что питало восстания 20-21-х годов, теперь оно двигалось по легитимным каналам, без вооруженных поползновений, прессом подспудных партийных настроений и принимало более широкий характер. Интуитивные настроения отлились в упорядоченную форму во главе с личностью весьма амбициозной и волевой. Известно, какой - Сталиным. Лидер подобрал себе группу сотрудников и повел атаку. В отличие от Гитлера, Сталин выдвинулся не из мелкобуржуазного слоя, а из среды бедной, окраинной, едва оторвавшейся от крестьянства, – различие характерное. Как способного ученика, по окончании школы его направили учиться в Тбилисскую семинарию, что открывало перспективу перехода в более высокий, интеллигентный, слой общества (не обязательно священника, учителя тоже). Гордости матери-одиночки не было предела, но сын обманул её ожидания – подался в революционеры со ссылками, преследованием, гонениями. Обладал сильным характером, был работяга, трудился на наиболее тяжелых участках работы, но и личные претензии предъявлял жесткие, вышел в ведущий партийный ряд. На том надвигавшемся этапе революции роль лидера-вождя была исключительно велика. Если при Ленине руководящую верхушку подчас несло стихийным потоком, как в случае с расправой над царской семьей, то в сталинское время, время узкой социальной базы, конфликтов с крестьянством и обывательской массой, на личности руководителя сходилось чрезвычайно много. И тем не менее, если задаться вопросом, Сталин ли создал партийное течение по углублению революции или течение создало Сталина, то ответ скорее будет, что течение. Мастерство интриг, в чем он был непревзойден, понадобилось тем не менее проявить в полной мере. В главенствующем положении Сталин утвердился в два приема. Первоначально повел атаку на самый отчужденный элемент политбюро - трех евреев: Троцкого, Каменева и Зиновьева. Мишень эта больше всего соответствовала оппозиционному настроению. Троцкий действительно претендовал на лидерство, не будучи уместен в этой роли. С него Сталин и начал. Почувствовав под ногами достаточно прочную почву, распространил наступление и на остальную пару. Для последних то был нож в спину, они же принадлежали к его, сталинскому, лагерю. Увы! В такого рода союзниках не было нужды. Из шуток Радека: «Моисей вывел евреев из Египта, а Сталин - из политбюро». Убрал Сталин не только указанных персон, но и всех пониже в иерархии, запятнавших себя хорошими с этой тройкой отношениями. Взамен провел надежные для себя кадры, и с ними предпринял новую атаку на более крепко сидящих Бухарина, Рыкова и иже с ними. В ходе дальнейших перестановок на самых верхних рядах евреям уделялось особое внимание, убирали их из ЦК, комиссариата иностранных дел, других видных организаций, но эти действия пока что не заслуживали обозначения антисемитизма. Двум из того же сорта людей – Кагановичу (на открытом обозрению месте) и Мехлису (за кулисами) было сделано исключение - все сталинское время оставались в положении доверенных. Вслед за очищением и перегруппировкой верхушки наступление развернулось по более широкому фронту. В жестких диктаторских режимах, где вопрос о главенстве решается через переворот с суровыми последствиями для проигравших, предводитель, утвердившийся во власти, торопится окружить себя доверенными людьми. К последним относятся те, кто обязан ему своим положением, чем более обязан, тем лучше. Не так уж обязательно требуется быть способным, но совершившим внушительный скачек в положении снизу вверх, скачек, в иных условиях без опекунства недостижимый. Так это обычно проводится в ограниченных властных кругах. Сталин подобную практику совершал в общегосударственном масштабе. Яркое свидетельство тому в записях, приводимых Хрущевым о XVII съезде партии, ознаменованным подделкой результатов голосования (1934): «Кто мог голосовать против Сталина? Это могли быть только ленинские кадры. Нельзя было предположить, что Хрущев и подобные Хрущеву молодые люди, выдвинувшиеся при Сталине, которые его боготворили и буквально в рот ему смотрели, могут проголосовать против него. Этого никак не могло быть. А вот старые партийцы, которые работали под руководством Ленина,......не могли мириться с тем, что Сталин после смерти Ленина.... перестал считаться с ними» «Хрущев и подобные Хрущеву» - это сталинские выдвиженцы, люди, которых «революция сделала людьми» (выражение тех времен). И еще одно свидетельство Хрущева: «Все мы были очень увлечены работой... работали с воодушевлением,..несмотря на то, что жили ...(больше,чем) скромно. Я даже считаю, что материально я был лучше обеспечен, когда работал рабочим до революции, чем когда я был секретарем Московского городского ... (и впоследствии) областного комитета.» До такой степени материальные блага отходили на задний план перед ценностью общественного положения, влияния, уважения, развития. По данным исследовательницы Шейлы Фрицпатрик, только за время первой пятилетки из рабочего класса в администраторы передвинулось полтора миллиона человек. У них, как у руководителей, было то преимущество, что по облику, языку и манере рабочие и крестьяне видели в них своих. Воздействовать и увлекать массы получалось у выдвиженцев лучше, чем у их предшественников. Кто же они были, эти смещаемые предшественники? Значительную часть составили партийные кадры ленинской поры – эти подверглись почти поголовному уничтожению. Впечатляет внушительное обновление, какое прокатилось по армии (37-38 годы). Жертвами пали маршалы (трое из пяти), командующие армиями, корпусами, дивизиями, половина командиров полков и даже политкомиссары. Любопытный факт, армия обычно выступает как орудие в руках диктатора, а диктатор – орудие в руках армии. Чтобы произвести столь глубокую чистку в армии, между теми, кто смещался, и теми, кто становился на их место (к которым, заметим, принадлежал крестьянский сын будущий маршал Жуков), должно было пролегать разделение в социальном происхождении, быть хотя бы чуточку взаимно отчужденными[3]. К смещаемым относились также благополучные самостоятельные хозяйственники в деревне (кулаки) и городе (нэпманы). Особый удар пришелся по так называемым «бывшим» - собственникам, администраторам и интеллигенции дореволюционного времени. Шахтинское дело, процесс Промпартии – только вершина айсберга. Целые лагеря (в Архангельской области, в частности) «комплектовались» из бывших управляющих, технических руководителей, даже ученых, в общем, влиятельной в прошлом публики, воспитанной в благополучной среде, привыкшей расчитывать на барское положение, после реводюции очутившихся в обстановке скудости и подчинении у неотесанных выдвиженцах, в лучшем случае обладателей сомнительных рабфаковских дипломов. Незатронутым арестами «бывшим» участь также предназначалась нелегкая, взрослое поколение отстранялось от интеллектуальной работы, загонялось в рабочий класс, молодежь не допускалась к высшему образованию - в общем, социальная дискриминация в самой грубой форме. Так оно было на практике во внутренней политике, тому же соответствовала идеология. В основе её закладывалось представление о единстве интересов всех угнетенных мира в борьбе за равноправие и прогресс. Какое было возможно равенство реализовалось изо всех сил (немалым оно было из-за общей скудости), невозможное насаждалось моральными внушениями. До самой войны, 1941 года, нивелировались межнациональные отношения, порицались проявления великодержавности, оскорбления на этой почве осуждались и наказывались. Значительное число военных и государственных достижений романовской поры отвергалось как основанные на насилии,. Невежество, дикость, суеверие, вынесенные из прошлого, ставились в неизбывную вину старому порядку и прежним хозяевам. Образ старой «Рассеи» загонялся в одну сторону кулис, ей надлежало явиться с другой преобразованной, разряженной в окружении поклонников. Высоко ставился тогда горец Шамиль, борец против царизма. Прошлое перечеркивалось, история начинала писаться заново, вся история, не только российская, разумеется, с искажениями и особым упором на страдания и восстания угнетенных. Национальная гордость направлялась по пути заслуг и лидерства в избавлении от эксплуатации, колониализма, свержения власти империалистов, утверждения мировой революции. С этими возвышенными целями велось настойчивое укрепление государства, составной частью чего были индустриализация, коллективизация, территориальное расширение, научно технический прогресс. Партийным амбициям придавался характер общенациональных. Достигалось все диктатом, приемы были зверскими. Чего стоила одна только коллективизация! Умело использовалась расщелина между зажиточными и бедными крестьянами. Есть разного сорта социальные расхождения. В одних случаях они врываются в жизнь стихийно и открыто, в других приходится раздувать их изо всех сил. Соответственно разные следуют приемы насилия. Сталинские переселения кулаков проходили пополам с геноцидом. Что касается благосостояния и демократии, их приход в сердцах человеческих подразумевался (молчаливо) где-то на позднем этапе. Много рассуждать на эту тему, впрочем, не рекомендовалось, воспринималось как измена. В обстановке разорения, враждебного окружения и отсутствия средств, схема трудового лагеря с принуждением объективно выглядела как единственное решение. На место старого насилия возводилось новое, еще более жесткое. Все совершалось в интересах партии (т.е. революционного движения и его выдвиженцев). От игровой практики, т.е. служения частным интересам, избавиться не удалось, сменился её характер - с голого национального на социально-политический. Так оно было по сути, не в идеологии, в идеологии все являлось в ином свете. «Поскольку Россия, - снова цитируем Карла Радека, - является единственной страной, где власть взял рабочий класс, рабочие всего мира должны стать русскими патриотами». Русские национальные чувства и интернационализм стали неразделимы. В полной мере поддержание такого образа мышления осуществить не удалось и, конечно, не могло удасться, но называть его несостоявшимся и безрезультатным не приходится. Разрешение национальных противоречий, уровень достигнутого совмещения интересов во внутренних и внешних национальных связях на основе классовой солидарности рисовались тогда в более осуществимом виде, чем ныне. Положительно выглядели неведомые царскому времени специальные меры по социальному продвижению ранее затертых отсталых национальностей. К числу национальных выдвиженцев принадлежали и евреи, не средствами политического регулирования принадлежали, а доступностью делового возвышения. И это при том, что многим из них обычным порядком доставалось: за пребывание в дореволюционное время в положении благоденствующих, за принадлежность к среде старых партийцев и как выпотрошенным и сосланным нэпманам. Удары, однако, гласно не привязывались к национальному признаку, интернационализм, казалось, по-прежнему оставался ведущим принципом. Если что на самом верху происходило, с национальностью не увязывалось. Между тем евреи излишне проникли в привлекательные социальные положения, врослись в культурную, хозяйственную и политическую сферы, заселили недоступные ранее столицы, и ценили это. Среди них оставалось немало скептиков, но достаточно было и патриотов, на которых советская власть могла положиться в деле государственного укрепления и революционной экспансии. С другой стороны известно было, и доходили новые сообщения из-за границы о враждебных высказываниях и действиях со стороны фашистов и эмиграции. Настроения в мире побуждали тянуться к советской власти. Такова была обстановка в предвоенное время. Марксистская идеология в своих намерениях и декларациях забегала далеко вперед. Подобие в состояниях, культурное натаскивание не достигается простым актом структурных изменений. Старая преемственность была подкошена не полностью, новая, неупроченная, начинала создавать свой тип интеллигента, с одной стороны, снова преемственного, с другой - разборчивого в том, кому что досталось. Идеалам еще предстояло столкнуться с социал-дарвинизмом. Большевитскому обновлению, созданной им системе, судьба готовила и другие неприятности. Причина - замедление и остановка того, что лежало в основе жизнедеятельности - процесса выдвижения. Наличный резерв смещаемых иссякал, освобожденных мест, годных для выдвижения оставалось все меньше, и к начау 1939 года почти исчерпал себя. Для общества смена обстановки ознаменовалась смягчением террора, знаковым моментом которого стало отстранение Ежова, главы НКВД, выставленного как виновника несправедливостей (любил Сталин взваливать на других свою ответственность). Старые интеллигенты к тому времени уцелели в небольших количествах и выглядели в роли белых ворон. Шляпы, галстуки и очки превратились в объект высмеивания, но и без них опытному взгляду различить интеллигентов не составляло труда.. Сложилась ситуация, при которой на передний край наиболее выраженного интеллектуального слоя в избытке вынесло евреев, в то время как были они неродным элементом. Ходом событий в очередь на смещение евреи выставлены были с первых дней революции. В условиях, когда сверху снимается слой за слоем, мало каким из слоев суждено избежать роковой участи. Ситуация, когда исчезают возможности для продолжения выдвижений, таит для революционных властей неприятное. Как жить такой системе, как сталинская, совсем без социальных смещений или экспансии? Внешняя экспансия в направлении Балтики, Молдавии, Финляндии совершилась и кое-что значила, но вот пришла война (Отечественная война), и эта сторона деяний сошла на нет, в то время как всё другое обострилось до крайности. Беды обрушились невыносимые. Тяготы и распределение обязанностей, как всегда, легли неравномерно на разные слои населения. Когда на тыловых или относительно благоприятных должностях видели своих по внешности, по манерам, одно было к ним отношение, когда что-либо чуждое – другое. Могло ли обойтись без проблем для евреев? Приведу свидетельство близкого родственника: сижу в землянке и слышу, как снаружи политрук вычитывает красноармейцам заметку из воинской газеты, что в какой-то местности немцы собрали евреев, женщин, детей, вывели за город, расстреляли.1 Реакция - дружный восхищенный смех. Рассказчик и через много лет, излагая те события, заново переживал свои тогдашние чувства. Эпизод в общем-то был не совсем обычный. С открытым одобрением геноцида сталкиваться не приходилось, но большую или меньшую долю понимания наблюдать случалось нередко. Социализм преемственность не отменил. Те, кто ухитрились удержаться в положении и те, кто возвысились, осели на следующий долгий этап. Присутствием среди удержавшихся евреев подрывался авторитет власти, подрывался весьма серьезно, что в условиях войны и неудач представляло важный фактор. Другие претензии к власти - диктатура, подавление религии, коллективизация (что было барщиной в пользу государства), казалось, присутствовали на заднем плане. А гитлеровская пропаганда старалась! Голодающий Ленинград заваливался листовками, где с подчеркнутой чернотой изображались Сталин, Каганович, Берия, Микоян с коротким аншлагом: «Вот кто вами правит!». Конечно, русским людям в той обстановке было не до излишней привередливости. И все-таки пришло время, когда от участия евреев вреда стало больше, чем пользы. Терпение иссякло. И правительство отреагировало, скорее с опозданием, чем преждевременно, в виде особого приказа. Настал рубеж (в конце 1942 года), когда утверждение о безразличии национальной принадлежности отменялось формально, хотя и негласно. Отныне по всей массе общества устанавливались правила регулирования, текст постановления касался всех национальностей, но на практике затрагивал только евреев. Началось их оттеснение и поношение, явно ощущаемые как государственная политика. И прежде всего взялись за политотделы, где еврейских лиц скопилось больше, чем достаточно. Может быть, некоторые читатели сочтут излишним сопровождение разговора о русской революции углублением в еврейскую тему. Думается, они будут не правы. В этом пункте затрагивается тема, что относится напрямую к выстраиваемой здесь теории, события, весьма показательные для характеристики процесса взаимоотношений. Обрисовать русскую и германскую революции совместно невозможно, не проясняя еврейского участия. И сами революции, и еврейское место в них поняты плохо, трактуются с извращениями и замалчиваниями. Со всем этим продолжаем. Активное участие евреев в обеих революциях было возможно исключительно на этапах обширных обновлений с выдвижением из глубины людей коренной национальности или попыток таковых - все до момента, пока не приходилось евреям самим выходить на передний край смещаемых. Такое, не могло не случаться. В Германии, устремленной к внешней экспансии, разборка «кому кем быть» создала ситуацию особо трагическую. По свидетельству известного нацисткого чиновника Адольфа Эйхмана, судимого и казненного в Израиле за его роль в ссылке евреев в лагеря уничтожения, - без гонений на евреев широкомасштабная гитлеровская экспансия была бы невозможна. Интересная оценка. Очевидно, в условиях жертвований и захватнического характера войны была особая необходимость обеспечить уверенность низов в том, что плоды победы не перепадут на сторону. Преемственность наделяла каждый слой положением и возможностями. Евреи принадлежали к числу тех социальных прослоек, которым страдать в войне предстояло меньше, а выигрывать больше. К этому добавлялось и другое. Удалением евреев достигалось социальное возвышение и не только в немецкой среде, что немаловажно, но и в среде побежденных народов - возвышение за счет части (национально очерченной части) их собственных застоявшихся кругов. Другими словами, пущен был в ход прием революционной экспансии (ссылаемся на нашу классификацию на стр. 22), заключающий в себе услугу победителей побежденным, особенно низам, услугу, на которой можно строить базу общих интересов. Таков был гитлеровский вклад в выравнивание. Империалистический характер агрессии силились затушевать, отводить ему скрытное место, снаружи придавать ей вид революционной экспансии. Сказать, что выбранная практика совсем не приносила гитлеровцам дивидендов было бы преувеличением. Все же большинству подвергшихся нападению народов, ситуация в войне с Германией представлялась в обратном виде, т.е. революционной экспансией попутно, империалистической агрессией по существу. Если бы те же цели преследовались не в нападении на Советский Союз, а в нападении на романовскую Россию, вторжение, согласно тому же определению на стр.22, можно было бы отнести к революционной агрессии. В данном случае, когда мелкобуржуазные гитлеровские выдвиженцы домогались сместить выбранных из еще большей глубины сталинских, под такое определение вариант не подходит. Одно уместно наименование - империалистическая агрессия. Войне, как известно, предшествовал союз между Сталиным и Гитлером. Для последнего это была уловка, на которую Сталин поддался, так было заманчиво ему считать, что удалось стравить между собой капиталистов. Легкость, с какой немцам удалось справиться с Францией, должна была Сталина насторожить, идея стравливания предполагает взаимное истощение противников в долгом противостоянии. Здесь истощения не случилось, одиннадцати дней решительных боев оказалось достаточно для победы, у Германии оставался неиспользованный резерв сил. Откуда такое превосходство Германии? Объяснение заимствуем у Гитлера: «Романские страны в упадке», что относилось не только к Франции, также к Италии и Испании. Характеристика высказана была в завещании перед тем, как покончить с жизнью, и кажется, недалек был тогда от истины Гитлер. Французское руководство избегало идти на всенародную борьбу из боязни при внутреннем тогдашнем состоянии всколыхнуть у себя обновление наподобие того, какое позже постигло Сербию. Подверженные брожению Балканы оттянули на себя миллионную германскую армию (как раз в момент сталинградских сражений); во Франции при схожем ходе событий Гитлер завяз бы с руками и ногами. Перестраховав себя союзом со Сталиным, в планах и оценках Советского Союза фюрер оказался не полностью точен: предоставил только что обновленным советским верхам, включая командный состав армии, два года для освоения своего нового положения. Исключительно полезная отсрочка. Все, что в Советском Союзе тогда производилось, носило топорный вид - печать нехватки, торопливости, небрежности. Характерна слабость, проявленная в Финляндской войне. По поводу одной неудачной атаки советской подводной лодки на грузовое судно, от Гитлера последовало издевательское «может, помочь?». Горькие приходилось Сталину проглатывать пилюли, по выразительному хрущевскому описанию «посерел весь» и принялся лихорадочно вносить исправления: замены в управлении армией, вздернул дисциплину - суд за опоздание на работу, в армии бегом исполнять приказы. Другое, в чем Гитлер проиграл союзом со Сталиным, касалось ответственности за войну. После Первой мировой войны, в период Веймарской республики (1919-1933) немецкая воинствующая общественность выходила из себя по поводу принуждения признать Германию зачинателем конфликта. И действительно, там можно было путаться и трактовать по-разному. Но гитлеровское нападение на Советский Союз не оставляло никакой, даже малейшей тени сомнения, и четко обнаруживало цель – колонизацию и порабощение. Немецко - польские противоречия (споры по поводу «польского корридора») были тут не при чем. Замысел агрессора проявлялся четко, выйти на господствующее положение, население, русских и украинцев в первую очередь, обратить в тягловую силу, неопределенной была судьба всех народов. Гитлеровский подход никому не давал гарантию достойного существования. Русским и украинцам образование предполагалось на уровне обладать способностью различать дорожные знаки и уметь подписываться, не больше, - дикий план намеренного вырождения. Моральный урон Германии был очень весом и в ходе войны, и тогда, когда пришлось расплачиваться за содеянное, слов в оправдание не находилось. В чем Гитлер особенно просчитался, так это в оценке сил и возможностей Советского Союза. Он строил планы на опыте предыдущей войны – Брестского мира, всеобщего развала, беспрепятственной оккупации Украины. Обстоятельства вынудили его хорошо прочувствовать разницу между бунтующим Петроградом семнадцатого и блокадным Ленинградом 41-го. Обманчивой бывает слабость революционных диктатур, сегодня на этот счет накопилось много материала. Сталин в тех событиях отстаивал мировую тенденцию выравнивания, противостоял покушению развитых на коренные интересы отсталых общественных групп. Гитлер насаждал совершенно противоположное – социал-дарвинизм. Видение гитлеризма, несмотря на поражение, оставило глубокий след в сознании. С начала и в ходе войны взгляд на межнациональные отношения претерпел существенные изменения. У всех претерпел, в том числе у сталинских питомцев – повзрослевших выдвиженцев нового времени. Возвышенные задачи, интернационализм, внесение справедливости в мировое устройство приняли искаженный вид и вообще отошли на задний план. Их место заняло национальное противостояние немцам. С этим пришло восстановление в правах гражданства кое-чего из ранее охаиваемого романовского наследия. Нападки на белую эмиграцию сошли на нет, из её идеологии целесообразно стало перенимать много полезного. Таковыми были прошлые военные победы российского оружия, им теперь уделялось горделивое внимание. Со стен смотрели плакаты-портреты со сталинским напутствием: «Пусть вдохновляет вас в этой борьбе мужественный облик наших великих предков - Александра Невского, Дмитрия Донского ....Суворова ..Кутузова». Нашелся общий язык и с церковью. За оставшееся сталинское время нападок на церковь больше не возникало. Церковь молилась за победу, собирала деньги на танки: «Все для фронта, всё для победы». Кончил свое существование страшилище империалистов – Интернационал, вернули погоны, отдачу чести, употребление звание «офицер». Высмеиваемое выражение «наша офицерская семья» вдруг стало уместным. Как видим, революционные установки выдвиженцев - временное явление, предмет оттеснения набирающей силы новой преемственности. Снова повторим, главная цель революционных событий - обновление верхов с возвращением порядков к прежнему состоянию. И в данном случае вышедшие наверх революционные кадры перенимали прежнее, окрашенное национальным притяжением восприятие жизни. Усвоенное в войну в сохранности перешло и на послевоенное время, не вступая в открытое противоречие с процессами обновления у себя и соседей - все оказывалось совместимо с искусно поставленной демагогией. Так или иначе, победа, триумф после пережитой смертельной опасности! Это - у Советского Союза. Германии в ходе двух мировых войн выпало пережить контрастные ситуации: в первой войне имел место отказ руководству, социальный срыв без поражения (без военных уступок территорий на западе, и на востоке), во второй войне противник вошел в Берлин, радавил сердцевину режима - поражение без социального срыва. Неудавшийся заговор генералов в июле 44го - не в счет. Его исполнители – терявшие последнее офицеры-аристократы с преобладанием в них прусского элемента (сбылась в отношении их мечта капитана Рема, только теперь одним офицерством дело не ограничилось, уходила из под ног сама Пруссия). Также и Германская Демократическая Республика не вышла на уровень «социального срыва» поскольку не стала плодом собственных, обширных, исходящих изнутри национальных возмущений. Потеряв четверть своей территории, вобрав более десяти миллионов беженцев – немцев, выставленных из стран-соседей, приняв к тому же позже, в сочетании с возобновленным экономическим подъемом, гостевых рабочих численностью до 8% от всего населения, Германия убедительно продемонстрировала способность обходиться малым «жизненным пространством», расширения которого так домогалась. Ныне, со вступлением в ХХI век стало до предела ясным, что установление порядка через подавление отсталых народов, стратегия социал-дарвинизма – гибельный путь. Гибельный по причине растущей способности каждой составляющей части человечества отстаивать коренные свои интересы. Если присутствует нужда в мировой стабильности, безопасности, если дорого само человеческое существование, отношения требуется строить по другому. Главной целью должно стоять разрешение противоречий. Таков итог прошлого опыта истории. Ныне к нему добавилась грандиозная масштабность конфликтов последнего времени, начала двадцать первого столетия. После Второй мировой войны мир принялся осваиваться с новой реальностью. Предпринятые Сталиным территориальные перекройки и перетаскивание с места на место народов отодвигало интернационализм еще дальше на обочину. Формально от интернационализма не отказались, но теперь былое понятие, с каким шли на баррикады и в русской и в германской революциях, звучало скорее в издевательском смысле. В национальных отношениях утверждалась твердая иерархия, морально (именно морально, не в материальных жертвованиях) превосходство отводилось русскому народу, последнее место – евреям, которых не поставили на место. Внушение идеологии приняло до отвращения навязчивую форму как в этом, так и в других вопросах. В печати можно было встретить высказывания (в деликатной форме) о наличии в русском характере особенностей, располагающих к руководству. На короткое время, до измены Тито в 1948 году, выдвигался панславянизм. Все в национальном плане расценивалось по вкладу в победу. Иерархическая пирамида изобиловала провалами, о многих (прежде всего сосланных) народах умалчивалось, будто их и нет. Преследовалось «преклонение» перед Западом, вытравлялись следы иностранного в языке и наименованиях, изыскивалась возможность усиленно приписывать России изобретения прошлого. Западные ближайшие соседи (страны «Народной Демократии») во внешних делах слово от себя сказать не могли и, не было сомнения, что и во внутренних делах разойтись могли не слишком. При каждом министерстве присутствовал советский «советник», известно, какие бывают советники. Покорность не могла быть вечной, но на тот момент придавленные благодарностью союзники вступили в процесс собственного выдвиженчества - обновления, нуждались в помощи, готовы были на жертвы в национальном положении. Русские люди действительно заслуживали благодарность со стороны многих народов и в целом в глазах истории. Но каждое человеческое чувство, плохое или хорошее, в отношении народа, партии или личности можно сокрушить не возражениями, а наоборот - навязчивым насаждением. У сталинской пропагандистской машины чувство меры напрочь отсутствовало. Велик был подвиг народа, но всех проблем истории решить не мог. Досадным обстоятельством была нерусская национальность Сталина. В новых условиях она представляла собой анахронизм, принявший вид уступки, диктовавшей меры по компенсации национального свойства. Одной из таких компенсаций было жесткое отношение к грузинам. Чтоб отвести подозрения в симпатии к ним, им надлежало страдать от диктатуры особенно сильно. И они страдали, мингрелы почему-то в большей степени. Их, как баранов (выражение Хрущева), тащили к стенке за несуществующие шуры-муры с Турцией. Жаль, что в этот момент во главе государства оказался нацмен, будь там русский человек, ни о каких ссылках малых коренных отсталых народов речь бы не шла. Чрезмерное увлечение русским национализмом обуревало видных выдвиженцев из нацменьшинств, к каким принадлежал Сталин, и в раннее время, когда заря революции только занималась. Между русским национализмом и интернационализмом стиралась разница, кроме того чувства выдвиженцев питались грандиозностью сбывшегося социального взлета. Подверженность нацменов русскому национализму не раз отмечается Лениным. Время порождало бóльших католиков, чем папа римский. [4] При всем том объективно, хотя и в грубом, невежественном виде, выравнивание оставалось назначением советской системы. Здесь находился центр антиимпериалистических интриг и провокаций, отсюда шло раздувание революций, домогательство свержения имущественных кругов развитых стран. После распада Советского Союза (1991) место долго на мировой арене не пустовало. Сегодня оно заполнилось другими, еще более невежественными силами. На передний план выходит исламский экстремизм. Кругооборот не прекращается. Междуусобица и оспаривание прав и положений - вечный процесс, окончательная победа одной какой-нибудь стороны исторически не достижима, но достижимой должна стать упорядоченность. Начало ХХ века отличало от нынешних времен зародышевое состояние антиколониального движения. Может, это кое-что извиняет и в части представлений и стратегий, но с завершением Второй мировой войны прогресс левых движений принялся набирать силу (обрела независимость Индия, достигала своего Индонезия, продолжили гражданскую войну китайские коммунисты). Колониализм, доминирование развитых вынужден был отступать, что впечатляло и одновременно повышало требования к революционным движениям, их практике и теории. Пока что невежество остается взаимным. Об этом разговор впереди. Обе стороны не воспринимают свою борьбу как процесс, требующий оптимизации и при каждом успехе легко впадают в пороки и ошибки своих противников. При поверхностной оценке послевоенного времени могло казаться, что советская система втянулась в навязанную войну ради жизненно важного, а вышла в положении подминающей под себя других. И хотя материальных выгод русскому народу не выпадало, чужие национальные интересы подминались и угоду собственным. Одним расплачивались за другое. Русский народ продолжал жертвовать, тянуть тяжелую лямку, в награду его «кормили» (и отчасти он сам «кормился») моральными факторами. Цементирующим состоянием духа было близкое по происхождению руководство, возвышенное национальное положение и национальное влияние, сохранение целостности огромного государства и еще другие воображаемые блага в будущем, о которых можно было только гадать. Былой порыв к «безразличности» национальностей испарился. Люди на верхах сменяются, порядок и отношения восстанавливаются прежние. Изложение подробностей должно, на наш взгляд, подчеркнуть факт далнейшего отступления в сталинское время от былых революционных идеалов, но было еще одно обстоятельсто - новый характер обрели смещения и обновления. Атмосфера назойливого восхваления, и самолюбования была частью этих процессов. С выдвиженцами произошли изменения. За истекшее время с тридцатых годов они существенно упрочили свое положение. Пришли опыт, знания, профессионализм, а с этим в тягость стала жесткая сталинская рука, захотелось большей самостоятельности и влияния. Атмосфера подхалимства не заменила прошлой искренней преданности, исчез былой энтузиазм, «в рот» больше не смотрели, и Сталин это чувствовал. Первой его реакцией стало испытанное средство: давить, устроить новые судилища. Началось с атаки на литературу и культурную жизнь в целом, расправы над ленинградскими журналами и писателями (Зощенко, Ахматовой), композиторов (Мурадели). То были «мальчики» для прилюдного битья на предмет установления режима усиленного всучивания идеологии. Следущее, еще более жесткое наступление развернулось против ... партийных верхов. В историю оно вошло как «ленинградское дело», жертвой пало руководство города и области (Кузнецов, Попков и другие), «уличенное» в планах по переносу столицы из Москвы в Ленинград. Надуманное обвинение, к такому не привыкать, но в этом спектакле имелось существенное отличие от исполнений тридцатых годов. Здесь на скамье подсудимых располагались не презренные марксиствующие интеллигенты, а его же, Сталина, родные выдвиженцы. Удар хлыста пришелся по тем, кто вынес его наверх, кто был извечной опорой режима. Положение Сталина уподоблялось положению Робеспьера, и так же, как тому, должен был начать мерещиться призрак гильотины. Что можно было предпринять? Был вариант - отблагодарить вынесших тяжесть войны, спасших систему своей верностью крестьян и рабочих подобием какого-либо благосостояния, но он не годился. Дать благосостояние Сталин не мог, а если бы мог, продолжение жесткой диктатуры стало бы совсем невозможным. Тогда потребовалось бы переменить отношения, наделить весом и подпасть под зависимость от вчерашних раболепных исполнителей; такое для него, нагромоздившего трупы, наследившего изменами, провокациями, до предела унизившего даже ближайших сотрудников, абсолютно исключалось. Снискать приверженцев в низах в обстановке диктатуры могло лишь продолжение революции, продолжение социальных передвижек, новый поход обновления. В личном плане не виделось никаких трудностей, он был мастер в таких делах! Единственное, что требовалось, располагать объектом смещения, чуждым социальным элементом. Такой элемент предоставляли евреи. Этот общественный сектор под прессом оттеснения и ограничений находился уже порядочное время, с первых лет прошедшей войны. Продвинуться или быть отмеченными выходцам из него возможно было только в ситуациях, когда по-другому становилось нельзя. Национальность или даже отдаленные корни отличившихся чем-либо людей еврейского происхождения замалчивались или скрывались, чтобы не подрывать авторитет власти. После войны процесс пошел дальше, набирая обороты. Прозрачные, хотя и непрямые нападки (в форме выкорчевывания космополитизма, семейственности, муссирования экономических преступлений, противопоставления «простому русскому человеку»), переполняли прессу, вторгались и в далекие от политики научные дискуссии. Открыто слово «еврей» не применялось, находились другие выразительные приемы. Слово это по значению приблизилось к слову «жид», в быту употреблялось как оскорбление, деликатными людьми без необходимости не упоминалось. В еврейской среде пользовались эвмеизмами. И все это было только подготовкой. Решающему акту предназначалось войти в жизнь с процессом врачей-отравителей. Не по одной прихоти руководителя пришел этот ход в движение. Русская революция, когда надо было, наняла евреев, когда надо – уволила, теперь готовилась употребить в пищу. Не правда ли, «хитрая»? Сталин, конечно, был искуссный провокатор, но действовал с учетом обстановки и настроений. Тем, кто чересчур склонен возлагать ответственность за революцию на евреев, уместно указать, что за всю пройденную им историю, начиная с 80-х годов XIX века, русское марксистское движение неизменно руководствовалось своими собственными интересами, интересами движения, никакими другими. А уходили эти интересы глубоко в настроения и привязанности масс, с которыми требовалось считаться в первую очередь. Тут были, конечно, противоречия и путаница как в самих эмоциях масс, так и в их отслеживании, проявлялись инерция, запаздывание, но в главных своих принципах у партии никогда не было иного выбора. (Попутно: если бы Розу Люксембург в 19-м вынесло на победный уровень, чем бы она кончила? Скорей всего чем-либо наподобии Троцкого.) Чрезмерного обилия евреев в верхах движения в долгом плане не выдержала бы никакая успешная революция. Плохо грозила сложиться судьба русских евреев в начале 53-го, уже велись приготовления к ссылке, ссаживание на положение крестьян должно было совершиться суровыми методами. Вмешалась природа, Сталина сразил инсульт, и с этим положен был конец острому периоду русской революции. Следующие тридцать с небольшим лет она протекала практически без обновлений. С евреями не сразу все установилось. В смягченной форме их и дальше донимали теперь в категории «фарцовщиков», людей, скупавших у иностранных туристов часы, жакетки, что придется, с целью перепродать местному населению. Рубли ценились туристами, между прочим, не только в силу частных интересов, но также манипуляций политического характера, так по крайней мере утверждали советские источники. Еврейская проблема существовала. Претерпевать её не означало довольство ситуацией. Перелом в отношениях обозначился в 1963 году с ответом Хрущева на письмо английского философа с левым уклоном Бертрана Рассела, взявшего евреев под защиту. С того момента единственной мерой стало «подпольное», офицально непризнаваемое регулирование социального распределения евреев в обществе. Велось оно так, чтобы минимизировать недовольство с обеих сторон, и до 1967 года (Шестидневной войны в Израиле) обеспечивало атмосферу относительной умиротворенности. Евреи принимали ограничительные меры с недовольством, характеризуя их как дискриминацию. Крепко сидели в них прошлые идеалы безразличности национальностей. В действительности национальная проблема этого сорта заключает в себе уйму противоречивого; затирание одних и способствование другим не означает решения, всего лишь полумера, паллиатив. Дискриминация проводится и в США. Тут она именуется «утвердительным действием» (affirmative actions) и, конечно, тоже провоцирует споры. Существенный момент в американских условиях заключается в том, что дискриминация проводится большинством себе в ущерб – самодискриминация. В таком виде дискриминация воспринимается терпимее. Самодискриминация была знакома и в Советском Союзе в форме прокладывания пути малым, не преуспевающим самостоятельно народностям. ------------------------------- Послесталинский период революции разбивается на две полосы: хрущевскую и брежневскую. Хрущевский отрезок был временем, когда наконец-то впервые с октября семнадцатого взялись обратить социализм в средство высокого уровня жизни. После отмены смещений и обновлений возникло желание придать орудию социальных перемещений (социализму, то есть) привлекательные черты как стабильной, движимой благоденствием структуре. Предшествующий режим, отягощенный жесткой диктатурой и социальными перераспределениями, оставался непонятым, но теперь мог рассматриваться как этап на пути к утверждению опытного поля для демонстрации выгод структурного проекта - одними как этап вынужденный и естественный, другими, из числа поборников прав человека, как возмутительный, но всеми – временный, предварительный. От предстоящих теперь деяний требовалось реализовать завершение стратегии, дополнить социализм благосостоянием и демократией. Болезненному периоду установления социализма пришла пора считаться завершенным, очередь наступала представить себя в законченном виде. В описанной схеме проглядывал весьма логичный принцип мирового устройства и поведения. Все прошлое принимало образ рационального приема - оправданный шаг в условиях отсутствия экспериментирования организованного, исполняемого за общий счет. Предшествующий период выглядел теперь как вполне допускающее действие по причине порочного устройства мира, в котором за норму принималось отстранение общества от расследования путей своей эволюции. Мало сказать отстранение - ожесточенное препятствование. На созданном через насилие опытном поле предстояло продемонстрировать правоту замысла. Насилие приняло вид наказания мирового правопорядка (отстаиваемого капитализмом-империализмом с его демократией) за отсутствие узаконенных способов экспериментирования; с революционеров ответственность снималась. Проводимый Хрущевым курс вписывался в представление составной части демократии – демократии с исследованиями. Демократия неотрывна от предоставления информации, свободы слова, печати, и сюда же уместно добавить право на экспериментирование. Экспериментирование - поставщик информации, отстранение от которого – акт измены демократии. Утаивание информации, важной в глазах видной части населения, порочно! А что понимать под «видной частью»? Об этом еще надо подумать. В делах общественных целиком полагаться на численность - не самая умная тактика. Важна суть, характер, острота расхождений. А коль скоро речь заходит исключительно об информации, напрашивается особая шкала ценностей. В вопросе о доступе к информации уважать принято и меньшинство. Это одна сторона демократии с исследованием. Другая вводит ограничение на характер проектов: только те подпадают под экспериментирование, что ведут к согласию, иначе говоря, преследуют выравнивание. Социал-дарвинизм с заложенным в нем устранением слабых не имеет шансов на урегулирование, это нескончаемая борьба этап за этапом. Последнее требование относится к издержкам мероприятия, темы этой касались выше. Повторим: исполняться эксперименту следует не за счет его участников, а за общий мировой счет, независимо от исхода. Быть эксперименту удачным или неудачным не предписывается заранее, вопросу надлежит решаться объективными обстоятельствами. Главное, что требуется от эксперимента - предоставить достоверные сведения, заполнить белые пятна в представлениях и знаниях. Иначе не избавиться от исследований через насилие. В хрущевском образе действий была логика, и хотя в публичных заявлениях проступала скорее косвенно, чем четко, тем не менее пробуждала интерес и понимание. В пользу опробования социализма однажды высказался Бисмарк с добавлением, что было бы хорошо для этого подыскать страну, «которую не жалко». Звучит до некоторой степени убедительно, но сколько заложено невежества! С одной стороны уровень кооперации, при котором расходы по опробованию брало бы на себя мировое сообщество за пределами воображения; все заполняет необузданная игровая стратегия, все обрекается на решение кровавыми классовыми схватками. Но в то же время эксспериментирование неустранимо из жизни, это - неотъемлемая часть логического поведения. Опробования социализма не суждено было избежать и не только на поводу других неудержимых деяний - социальных перераспределений. Несколько фактов своеобразным образом оттенили хрущевское видение. Первый – успех в освоении космоса. Политики эти достижения касались косвенно, но подкрепили интерес к соревнованию систем. Другой факт имел к политике более непосредственное отношение. В то время, как Хрущев носился по свету, устанавливая новые терпимые отношения, убеждая примкнуть к его плану сосуществования, накануне очередного важного совещания мировых лидеров президент США Эйзенхауэр выслал высотный разведывательный самолет по маршруту с юга Азии до Скандинавии. «Высотный» углубился на советскую территорию и был сбит, о спасшемся летчике первоначально умолчали и тем заманили американцев в ловушку вранья. Получился двойной конфуз. Выходило, американцы не ценили стратегию соревнования, отвергали средства мирного исхода конфликта, навязывали что-то лишенное логического смысла. Грустное событие, но было у капиталистов серьезное извиняющее обстоятельство. Согласно хрущевской схеме, за все время экспериментирования вплоть до его окончания от всех членов мирового сообщества требовалась прекращения усилий по изменению соотношения сил и размеров соперничающих лагерей. Всем полагактся занять позицию наблюдателей и принимать решения лишь по завершении эксперимента, после выяснения, какая система более продуктивная. Если бы дело касалось социализма как структуры и его способности обеспечить экономическое процветание, так оно, может быть, и случилось. Но в вопросе о том, что составляло суть и назначение социализма, все блуждали в потемках, каждая сторона в своем неведении давала повод для подозрения, что не результат соревнования входит в её цели, а навязывание своей системы. В обстановке, когда суть социализма составляло социальное перераспределение, а не экономический успех, бессмысленна была идея соревнования. Критерии сравнения не подходили к обеим системам. Бульдозер не сравним с гоночной машиной. Куба, Вьетнам в ведении своих дел проявляли дъявольское нетерпение, не ждали результатов соревнования, получалось, что лагерь социализма предавал свои же принципы. Основания для недоверия имелись.. Между тем, новая в стране обстановка, без социальных смещений, нацеленная на экономическое соревнование и удовлетворение людских потребностей (подъем сельского хозяйства, жилищное строительство) требовала изменений в приемах управления. И они в избытке последовали. Административные меры нас не очень интересуют, главное - управление делами приняло открытую форму. Многое заключалось в характере Хрущева, открытость перехлестывала у него через край, излишне задевая партийное и национальное самочувствие. Наблюдать было интересно, но действовать можно было дипломатичнее. Все же ценные изменения последовали: распущены концентрационные лагеря, смягчены националистические претензии, допущена бόльшая самостоятельность стран «Народной Демократии». Их коммунистические правители получили значительную свободу действий. Повлияло восстание в Венгрии (1956) – пожалуй, единственное из контрреволюционных возмущений, где вытравить революционные преобразования пытались всерьез, где дело шло к полному возврату прежнего социального распределения. Позже, в других эпизодах и во время большой перестройки, совсем без возвратов нигде не обошлось, но инициативы в Чехословакии и Польше правильнее понимать как попытку естественного оптимального завершения революций, никак не её выкорчевания. На практике завершение получилось не оптимальное, а запоздалое. Некоторое время заняла ситуация подобная той, как если бы больные легли на операционный стол, перенесли благополучно операцию, оправились, захотели на волю, а их из больницы не выпускают. Пройти удалось только со скандалом. Правда, некоторые, похоже, в суматохе выскочили недолечившись. В истории бывает, кое-что идет вкось, что корректируется в дальнейшем. С отставкой Хрущева ушла открытость, исчезли призывы опередить Америку по молоку и мясу. Сиё означало молчаливое признание проигрыша в соревновании, укрытие этой цели за кулисами до лучших времен. Оставалось единственное увлечение – поддержка и подпитка революций по миру. Шансы подрывать капитализм не исчезли, при этом с лидерством в антиимпериалистическом движении (используем принятые формулировки) связывались национальные амбиции, сплоченность и гарантия целостности страны. Во внутренней политике поддерживался контроль за социальным распределением, смещений не было, но наверх продвигались люди простого происхождения, притормаживались евреи. Курс, однако, сталкивался с растущим непониманием. После распада колониальных империй имперализм в глазах многих людей представал в ином облике – не столько угнетающая, сколько обороняющаяся сторона, по-прежнему не лишенная привлекательных черт. Империализм времен Ленина ушел в прошлое, донимая теперь почти исключительно своей конкурентной силой. На международной арене противники советскому верховенству выделились из революционного лагеря. Прежде всего Китай. О подобии китайской и русской революций выше говорилось, с опережением говорилось (до того, как высказаться о русской); если есть необходимость повторения, адресуем читателя обратно к 62ой стр. . Подобие подобием, но не совпадали фазы революций. В то время как Советский Союз и его ближайшие союзники уже распрощались с социальными перемещениями, Китай только надвигался на самый острый их период. Следствием было существенное расхождение идеологий. Обуреваемые воинственностью и пристрастием к экспансионизму, китайские революционеры устремились к оспариванию у Советского Союза положения предводителя, выдвигая при этом более радикальный курс. Затем явился иранский исламизм со своими претензиями, отверг известный им по наслышке марксизм и приступил к действиям как самостоятельная не очень дружественная Союзу сила, и наконец, Афганистан. Позволили втянуть себя в чужую гражданскую войну, не ожидая, что для афганских феллахов роднее окажутся деревенские муллы, чем офицеры-марксисты. Оттесненный от лидерства в революционных движениях, Китай успешно зашагал по тропе выхода из революции. Поддерживаемый Западом, издавна отставая по фазе от других социалистических государств, Китай вырвался вперед и первым занялся возвращением в капитализм. В неустойчивом мире с нынешними туманными представлениями рискованно глубоко влезать в чужие революции. Последний удар нанесли Чернобыль и польский кризис. На том кончилась русская революция – кончились социальные перестановки, кончились эксперименты Хрущева, выдохлась претензия на доминирование, у русской революции израсходовался бензин. Для победителей в Холодной войне настал момент торжества. Советский Союз затянул с выходом из революции, и перепад получился не плавный, как у Китая, а в форме обвала, но мирового успокоения от этого не последовало, у истории в запасе немало остается горючего материала. Советский Союз завершил свою жизнь. Многим из тех, кого он тянул за собой, настало время ощутить себя свободными и действовать по иному. В диктуемой честолюбием претензии перевернуть мир, марксизм заслужил хлесткие удары, но той абсолютной победы, в какой себя возомнил Запад, ему на долю не выпало. Преемственность отягощает, вечный спор продолжается. Духовно новая Россия принялась вплотную сливаться с наследием романовской империи. Недавнее теперь предстало как бессмысленная трагедия. Ситуация не должна удивлять: в процессе перехода от стратегии к стратегии, от той, что «вширь», к той, что «вглубь», или наоборот, не редкость, когда терзаемая последущая валит вину за несчастья на растерзанную предыдущую. Среди последствий высвобождения, развязывания частной инициативы вышли на свет проблемы, каких всегда опасались, – распад страны и избыток в верхах евреев. В момент перелома еврейским вопросом заинтересовались остро. С изображением революции как «антинационального» явления возникла тяга как можно больше вины сваливать на них. Не лишним осветить роль евреев и с нашим подходом. Что двигало революцию? От февраля до октября 17-го все пронеслось на одном дыхании, корабль несло течением. Известный кадетский лидер П. Милюков в воспоминаниях описывает нескончаемое дефилирование в думе возбужденных, потрясающих ружьями солдатских делегаций. За день успокоительных речей он с единомышленниками совершенно надрывал голос. Занятие было не из безопасных. Участие евреев тогда ничего не меняло. Другая ситуация последовала в 20х, пора продразверсток и скудости, масса стала приходить в себя и оглядываться. Со всеми бедствиями могла ли Гражданская война принять противоположный исход в отсутствии участников-евреев? Вряд ли. Сразу после октябрьского переворота, как грибы после дождя, возникли новые власти (советы), опорой им служили воинские соединения, сколачиваемые из гарнизонов и пришельцев с фронта. Вышел на свет внушительный контингент выдвиженцев из нижних слоев общества, евреи являли заметную примесь, но не все на них сходилось. Снаряд, поразивший главу армии белых генерала Корнилова (13 апреля 18-го года), не имел к евреям отношения, тем не менее нашлось, кому его запустить. И как распалены были страсти! Мало того, что убили, вскрыли могилу и издевались над трупом. Показательна хронология событий. Захват Киева частями красных под началом бывшего полковника царской армии Муравьева, произошел 8 февраля, в то время как решение о комплектовании Красной армии принято 20-го. Веяние шдо не сверху, а снизу. С 13 марта Троцкий стал во главе военного ведомства, и лишь в апреле введен институт военных комиссаров для наблюдения за офицерами старой армии, привлеченными к себе на службу красными. В мае, при участии бывшего генерала Бонч-Бруевича установлено подобие общеармейского штаба, объединившего до того самостоятельные соединения. Принудительная мобилизация объявлена в июне, в сентябре она реализовалась. Сказанное выдает активное участие в формировании новой структуры немалой части солдат и населения. Отличившиеся военачальники из евреев (вроде Якира ), излишество их в среде комиссаров и ЧК в то время мало что меняло в картине. Революция прощала их еврейство, но не в силу недостатка готовых ей служить людей коренной и иных национальностей (латышей, например). Примечательны схватки между Троцким и Сталиным по поводу использования офицеров старого режима. Проблема заключалась в выборе, услугами каких командиров предпочтительнее пользоваться - социально недружественных, ненадежных, но вышколенных в прошлые годы, или невежественных, но преданных, воодушевленных недавним выдвижением. Вопрос был трудный и принципиальный, из тех, какие всплывали в ту пору во множестве. Характерна позиция Сталина – противника старых кадров, уже тогда приверженца усиленных возвышений снизу, каким он позже себя проявил. С тем же вопросом о месте евреев в революции обратимся к сталинскому этапу. Опять лишь с превеликим трудом можно утверждать, что не будь этой троицы в Политбюро (Троцкого, Каменева, Зиновьева, непрочного участка в партийной крепостной стене, с выщербления которой Сталин начал свое восхождение), утвердиться в политбюро ему не удалось бы. А утвердившись, провести новую кампанию обновления без услуг службистов еврейского происхождения. Разумеется, абсолютно точными средствами, какими можно было бы оценить все факторы тех событий, не располагаем ни мы, ни сторонники противоположной точки зрения, но представляется, что еврейское влияние на революцию сказалось не на конечном её исходе, а на интенсификации (ускорении) событий. А если это так, то - к лучшему. Оттяжка значила бы дополнительные жертвы и потерю времени, дорогого времени: впереди ожидало суровое испытание Отечественной войной, к которому придти надо было как можно более готовыми. С первыми в 80-х годах замыслами о перестройке с евреями возникли проблемы другого сорта. Их выгодное распределение в обществе и давняя склонность к предпринимательству внушали неудобство. Создавая класс капиталистов, требовалось решать, в чьи руки поплывет то, что было партийным имуществом, кого выставить на положение олигархов, а кому переходить в категорию эксплуатируемых. Исполнители перестройки отнеслись к этой задаче недостаточно грамотно. Законы свободного предпринимательства, единственно каким они пытались придерживаться, диктовали передать государственное достояние тем, кто больше заплатит либо из своего кармана, либо переодолжив из чужого. Между тем вопросы социального распределения затрагивали ни больше, ни меньше, как самый смысл прошлых деяний. Отрекаясь безоглядно от революции, не поняв её назначения, авторы перестройки оказались в своих действиях без точного руководства, их закрутило в шквальном ветре. Закрутило и вытолкнуло на дорогу не то, чтоб совсем ложную, но с серьезными промахами. В частности, на место, предназначенное испытанным партийным выдвиженцам, в излишестве прошли евреи. Сиё означало подрыв благостного плода революции – сглаженного классового сотрудничества. В общественном здании не все трещины оказались зацементированы: столько лет занимались смещениями, а до конца процесс не довели. Часть старых дореволюционных развитых кругов, уцелев в перипетиях революции, проникла в послереволюционные развитые. Тут-то в полной мере проявилось, что представили собой евреи. До того ограничиваемые и сдерживаемые, в перестроечном русском обществе они выступили как незавершенный участок революции, составили заметную часть из тех, кто вышел из дореволюционного мира, продержался в революцию и вносил беспокойство и подозрительность в новое время. Следствием стало разочарование в перестройке, падение морали, ксенофобия, подталкивание к силовым разборкам, взяточничеству. Тому же служило предание анафеме недавнего революционного прошлого, неведение от него какой-либо пользы в настоящем. Революция выставлялась как абсолютно антинациональное деяние. Безапеляционное порывание с прошлым влекло упадок и неверие в будущее. Острым идеологическим орудием нового курса выступила «зловредная» роль лиц еврейского происхождения по всему охвату революции, как в ранний период советского времени, так и в более поздний; выделялось, в частности, их присутствие в числе администраторов в строительстве Беломорканала. В перестроечное время о тех людях следовало бы забыть. Когда-то приходили, какое-то время чего-то делали, затем ушли, сгинули. А вот те, кто выскакивал в поздней перестроичной реконструкции, грозили застрять в своем положении преемственно лет на триста. Так и рисуется, как Сталин, глядя сверху на все недочеты, выговаривает Хрущеву: твоя работа! «Убийц в белых халатах» нетронутыми оставил!» И он был бы прав. Как изволите рассуждать в обстановке общественного неустройства? Дикость приходится считать нормальным явлением. Кое-какие коррективы последовали задним числом. Заслуженно или предвзято - не имеет значения, важен сам факт: некоторые из числа тех, кто, забрался слишком высоко и оказался не на месте, смещены со своего положения, спугнуты в эмиграцию или посажены за решетку. Таким образом достигнуто бóльшее соответствие требованиям социального распределения. В свете сказанного русская революция обошлась с евреями еще милостиво. Не обошлось без болезненных ситуаций, тем не менее со всеми попреками и обвинениями у русской революции хватило терпения на сдержанную политику. Значимое число революций (китайская, например) обошлось без участия евреев. Внимание тех, кто сходится во мнении с Шульгиным, Солженицыном, Шафаревичем, к этому факту неплохо было бы привлекать внимание. И все-таки еврейский вопрос, взирая на него в широком плане, действительно был и остается трудным вопросом, в то же время поучительным. Об этом еще поговорим. Круг замкнулся. очередные швы, связывающие прошлое с настоящим, для «освежившихся» обновлением стран скрываются под единым национальным покрытием. Россию и Китай можно поздравить с успешным завершением труднейшего этапа в их жизни, который другим только предстоит. Исторический опыт указывает на явление революции как на нечто, заключающее в себе фундаментальную потребность, удовлетворение которой необходимо искать на согласованной основе. Печальный опыт Камбоджи указывает, что общность национальности не служит барьером против всех неожиданностей. При далеко затянувшейся преемственности расхождение в состояниях достигает уровня, при котором общность национальности для внушительной части населения теряет смысл общности судьбы. Национальные конфликты следует отнести к частным случаям конфликтов, к тем, в которых участники столкновений противостоят друг другу не только по своим состояниям и интересам, но отличаются специфическими отметками происхождения. Они влиятельны, эти отметки; вытекая из общности состояний в прошлом, когда признаки только получали обозначение, выступая как подкрепление отличительным особенностям в настоящем, дополняясь предрассудками, способны накладывать отпечаток на людское поведение. Где не хватает национальности, притягивают религию. Но ни то, ни другое не гарантируют от геноцида.. Сегодня, по завершении перестройки, духовные ценности и видение дореволюционной и послереволюционной России слились в одно. Все вернулось на «круги своя»: символика, религия, ценности, игровой характер поведения и, конечно, приверженность преемственности, социальной и региональной. ------------------------------------ В завершение обозрения взгляд устремим на послевоенную Германию. Побежденная, уплотненная, быстро оправилась экономически, снова вышла в лидеры. Выступила с начинанием – принимать к себе беглецов из отсталых стран, на первый период в качестве временно устроенных, со временем - как полноправных граждан. Работа приезжим (гостевым рабочим) предоставляется низкой категории – на строительстве, в сельском хозяйстве, обслуживании; те занятия, которые коренное население не ставит высоко, которых ищет возможность избежать. Поток гастербайтеров (так их называют) предоставляет многим коренным жителям из числа неважно устроенных в своей стране возможность социального возвышения – новый вид издавна свойственного Германии способа достижения эффекта обновления экономическими средствами. Привлекательный образ действий, которым воспользовались и другие европейские страны. Выставленные из колоний, бывшие страны-колонизаторы устроили нечто схожее, но гораздо более справедливо обставленное на своем «огороде». Позволим себе назвать этот прием внутренней колонизацией, не очень удачное название, но лучшего на ум не приходит. В новой обстановке былые жесткие споры за обладание далеких земель сменились у европейских стран продвижением к кооперации и политическому объединению – благостная перемена! Давний пожинатель выгоды эмигрантов, кстати, не Германия, а Соединенные Штаты Америки. Непременное условие такой стратегии - благоприятное состояние экономики. Интенсивный экономический рост требуется как преддверие и сопровождение приема беженцев, к чему в наше беспокойное время добавляется политическая благонадежность новоприбывающих. Всегда ли эти условия будут оставаться исполнимыми? А также: даже при всех благоприятных условиях, удастся ли вечно идти путем внутренней колонизации, не прибегая к смещениям? Заключает ли выбранная стратегия всеохватывающее решение? Покажет время, но кажется, ответ не будет положительным. У нацеленной на объединение Европы есть несколько благоприятных обстоятельств. Одно из них - отсутствие особо выдающегося по силе и влиянию участника, способного далеко обгонять других в возможностях контролировать внешнюю и внутреннюю политику, узурпировать национальную значимость всего содеянного. Неравенство, конечно, есть, но в ограниченном масштабе. С этим обстоятельством, подкрепленным демократией и правом вето, объединение движется черепашьими шагами, но, тем не менее движется. Проблем много. Уровень развития не идентичен, а маленькие народы так скрупулезны! Держатся за собственный язык, традиции и пр., все, что способно служить средством обособления. Маленькие страны хотят, чтобы жертвование за сообщество распространялось на всех участников равномерно. Чтобы не было великодержавной нации, все пребывали бы в меньшинстве. Достижимо ли такое? Самая многочисленная нация в мире китайцы, но в сопоставлении с остальным человечеством она меньшинство. Так что возможности не исчерпаны, к сотрудничеству путь не отрезан. Другое обстоятельство - если продолжать говорить о Европе - вытекает из того, что теперь значительную её часть составляют страны, прошедшие революцию в составе советского блока или, как Западная Германия, не столь глубокую самостоятельно. Вне их, однако, остаются несколько крупных государств – Англия, Франция, Испания, Италия; как помним, Гитлер большинство их находил пребывающими в упадке. Времена, конечно, изменились, политика внутренней колонизации выручает, но всех ли и в какой степени? Что в особенностях участников послужит на благо, а что во вред? Жизнь, что так удивляла в прошлом, наверняка не перестанет доставлять новые сюрпризы. В 1992 году на съезде республиканской партии президент Рональд Рейген (тогда уже бывший) оценивал безопасность США прочной, «как никогда в её истории». Сегодня он не смог бы так сказать. Тогда же с кивком на пылившиеся руины Советского Союза приведена была цитата, где в качестве жизненного правила утверждалась тщетность попыток помогать бедным за счет богатых. Утверждение не полностью верное. Можно не ликвидировать богатство, если оно условие эффективности, можно обмениваться им. С этим последним замечанием переходим к главному, ради чего задумана книга: изложить проект действенного способа приведения к согласию общественных интересов. --------------------------------------- Божич А.С., Большивизм, Шахматная партия с Историей, изд. АЛГОРИТМ, Москва, 2009 Керенскмй А. Ф., Потерянная Россия, Москва-Вагриус, 2007. Князь Сергей Волконский, Родина, Быт и Бытие, Воспоминания т. II, Захаров, Москва, 2004. Хоскинг Джеффри, История Советского Союза (1917-1991), «Русич», Смоленск, 2000 Хрущев Н.С., «Воспоминания», Огонек,. 1989. Хрущев Н.С. Воспоминания, кн.2-я, Чалидзе публикейшн, Нью-Йорк, 1981. Khrushchev Remembers, Little, Brown and Company, Boston, Toronto. 1970. Сб. Великая Отечественная катастрофа II, 1941 год. Причины трагедии. А. Исаев, В. Бешанов, В. Гончаров, Ю. Житорчук и др, изд. Яуза, «Эксмо»,007. Рунов В.А., 1941. Победный парад Гитлера, правда об Уманском побоище, изд. « Яуза», «Эксмо», Москва, 2010. Солженицын А.И., «Двести лет вместе», Русский путь, Москва, часть I, 2001, часть II, 2002. Шафаревич Игорь «Русофобия», в сборнике «Есть ли у России будущее», Советский Писатель, Москва, 1991. Шафаревич Игорь, Трехтысячелетняя загадка, изд. «библиополис», Санкт-Петербург, 2002. Fitzpatrick Sheila, The Russian Revolution, OXFORD University Press, 1994. Jones Nigel, The Birth of the Nazis, Carrol & Graf Publishers, New York, 2004. Mawdsley Evan, The Russion Civil War, Birlinn, 2000. Fulbrook Mary, A Concise History of Germany, Cambridge University Press, Cambridge, England, 1990. Hitler`s Table Talk 1941-1945 (His Private Conversation), Introduced by H.R. Trevor Roper, Eugenia Books, New York City, 1988 Holborn Hajo, History of Modern Germany (1840-1945), Princeton University Press, New Jersy, 1982. Lynch Muchael, Nazi Germany, Contemporary Books, Chicago. US, 2004. Orlow Deitrich, The History of the Nazi Party: 1919-1933, University of Pittsburg Press . [1] В германской революции экспансия, судя по всему, не стала звеном «замыкающим». Начавшись в преддверии событий 1848 года, эта революция, похоже, не завершилась и в 1945м. Об этом еще несколько слов дальше. 1 Jones Nigel, The Birth of the Nazis, стр.202, см. Примечание. [3] Жуков не был исключением. В книге В. Рунова «Победный парад Гитлера» приведены краткие биогрфические сведения о двадцати девяти военачальников времен Отечественной войны. Из них двадцать выходцы из крестьян, большей частью из бедноты. К Красной армии большинство присоединилось в 18-19х годах. 1 Как очевидно, начало войны, первые такие сведения. Место действия - полуостров Ханко, в ту пору советская база на юге Финляндии. [4] Между прочим, если представить на минутку на месте Сталина Троцкого, тому пришлось бы действовать еще круче. То-то бы досталось евреям! Хрущев по наивности удивлялся, что Каганович антисемит. Бывает, случается. Уже Роза Люксембург страшилась навлечь подозрение, что неравнодушна к еврейским интересам, от Кагановича требовалось большее - быть антисемитом, и он был им. Так или иначе в послевоенное время Сталин заделался русским националистом.